В квартиру под скрип старого паркета и аромат свежего чая вновь пришел тихий вечер. Родители, большую часть своей жизни проводящие в командировках, снова умчались вдаль, оставив на хозяйстве двадцатичетырехлетнего Артема, человека, уже пережившего свои бури и ныне с философским спокойствием взиравшего на метания младшей сестры. Анне, недавно отметившей свое четырнадцатилетие, как и полагается всякому уважающему себя подростку, надлежало предаваться поискам смысла жизни. За истекшие полгода она успела побывать адептом здорового образа жизни, готической поэтессой, воспевавшей тленность бытия, и участницей марафонов по загадыванию желаний. Ныне же ее юный, воспаленный от постоянного брожения идей мозг, поглотило увлечение радикальной зоозащитой.
Весь этот нескончаемый день Анна посвятила лайканью, комментированию и репостингу сообщений из тематических групп. Она расхаживала по квартире, бубня, как жестоки и отвратительны люди, наклеивала новые тематические татуировки и даже пару раз сбросила из окна кусочки колбасы дворовому коту Ваське – единственному реальному объекту ее филантропии, если так можно выразиться о коте.
Под вечер Артем, чья собственная юношеская буря давно утихла, сменившись спокойной, почти отеческой усмешкой, решил, следуя древнему братскому инстинкту, подлить масла в и без того бурлящий котел сестриного возмущения.
– Население медведей в подмосковных лесных массивах, – прочел он с нарочитой кабинетной бесстрастностью, будто зачитывал доклад об озимых посевах картофеля, – увеличилось впятеро. С пятнадцати голов до восьмидесяти. И все эти косолапые души ныне свободно рассекают по области, кошмаря местное население. Егеря вносят рациональное предложение – урегулировать численность.
Он произнес это, не глядя на сестру, но кожей ощущая, как воздух на кухне наэлектризовался. Камень был брошен, и он с наслаждением ждал всплеска.
И камень угодил точно в омут юной души. Анна, секунду назад разрушавшая батон ножом с видом жрицы, совершающей жертвоприношение, замерла. Лезвие застыло в ее руке, и Артему почудился слабый звон стали. Ее глаза, густо подведенные черным карандашом, расширились, вбирая в себя весь ужас мира, и в их глубинах вспыхнул знакомый огонек яростного, непоколебимого правосудия.
– Урегулировать? – прошипела она, и в этом шипении слышалось бульканье кипящей лавы. – Истребить, значит! Убить! Это единственный глагол в вашем словаре!
Артем, скрывая довольную улыбку за глотком горячего, душистого чая, мысленно поставил галочку. Занавес был поднят, спектакль начинался.
– Эх, жаль, что у медведей нет пулеметов! – продолжала изливаться лава, заливая кухню. – Вот бы они отрегулировали вашу численность!
– Нашу? – уточнил Артем, поднимая бровь. – И твою в придачу?
– Я не такая, как вы, убийцы! – парировала Анна, выпрямив спину с надменностью римского патриция.
– А медведю это объяснить успеешь? – поинтересовался брат, с наслаждением вдыхая аромат бергамота. – У него, знаешь ли, когти и зубы, способные обратить в фарш такую хрупкую бунтарку, как ты. В Петропавловске-Камчатском, на минуточку, женщину убили. В городе. Обрати внимание - не в лесу.
– А кто их в город загнал?! – взорвалась Анна, с силой швырнув нож о стол. Сталь звякнула, заставив вздрогнуть чашки. – Кто их леса в свалки и дачи превратил?! Они веками там жили, пока вы все не застроили! Они голодные, им жрать нечего! Они вынуждены рыться в ваших вонючих помойках!
Она вскочила, подобно разъяренной птичке, чье гнездо тронули палкой. Артем смотрел на нее, и в памяти всплывали его собственные, уже подернутые дымкой времени, юношеские порывы, его готовность незамедлительно сокрушить вселенную во имя добра и справедливости.
– Успокой паруса, штормит, – произнес он примирительно. – Они не только на помойки ходят. Собак во дворах едят. Твоих подзащитных, между прочим. А там, глядишь, и до кошек доберутся, - он кивнул в сторону окна, за которым прозябал дворовый кот Васька, главный и, похоже, единственный реальный подопечный Анны.
– Это вы довели их до этого! – взвизгнула она, и в голосе ее послышались слезы, соленые и горячие. – Все из-за вас, монстров! Чудовищ! Вы – паразиты! Болезнь на теле планеты!
Она принялась носиться по столовой, выкрикивая лозунги, словно заученные мантры, которыми тематические группы в интернете наполнили ее юное, восприимчивое сознание. Артем же, взирая на это представление, явно испытывал наслаждение, смакуя каждый глоток чая и каждую драматическую позу сестры.
Когда же репертуар лозунгов был исчерпан, Анна остановилась, грудь ее высоко вздымалась, а взгляд был полон торжествующего вызова.
– Ну что ж, – улыбнулся Артем с видом ученого, разглядывающего под микроскопом занятный, хоть и нелепый организм. – И каков твой план по спасению мира?
– Для начала… Перестать. Убивать. Животных, – отчеканила она, снова опускаясь на стул.
– Идея, достойная Нобелевской премии, – флегматично заметил Артем, возвращаясь к изучению новостной ленты. – Ешь давай, гений мысли…
Анна взяла ломтик свежего с хрустящей корочкой белого хлеба, положила на него кружок колбасы, испускающей пряный, мясной аромат, и уже почти поднесла его ко рту. Но чертенок, издревле проживавший в душе Артема и отвечавший за братские подначки, не выдержал.
– Интересно, – задумчиво произнес он, – а эта колбаса хрюкала или мычала?
Анна замерла. Ее взгляд упал на бутерброд, и лицо ее исказила гримаса настоящего, физического страдания. В глазах ее разверзлась бездна ужасающего внутреннего конфликта, сокрушительное осознание: она – соучастница, винтик в гигантской машине смерти.
– Я… я заложница системы! – выпалила она, отчаянно пытаясь найти опору в рушащемся мире своих идеалов. – Меня заставили! Вы не оставили выбора!
– Разумеется, заложница, – поддержал он ее, не отрывая взгляда от экрана. – Холодильник – твоя темница, а колбаса – главный надзиратель.
Анна снова вскочила. Смятение в ее душе перерастало в яростный, всепоглощающий шторм.
– Я… я больше не буду… я… я не такая, как вы!
– Повторяешься, – пробурчал Артем.
– Нет! Я не буду! Я никогда никого не убью! – в припадке ярости Анна ударила кулаком по столу, задев тарелку. Та, подпрыгнув, столкнула в объятия ковролина чашку, и по полу раскатился печальный звон керамической смерти.
– Ну вот, – вздохнул Артем, наблюдая, как по ворсу расползается темное, безнадежное пятно, похожее на призрак несчастного чая. – Твой вклад в экологию.. Убила микробов кипятком. И ковер в придачу.
Анна стояла, завороженно глядя на лужу. Ее сознание, раздавленное грузом жестокости мироустройства, в панике искало выход и, о ужас, нашло его.
– Это все ты! Ты виноват! – закричала она, обращая свой гнев на брата.
– Я-то тут при чем? – искренне удивился Артем. – Это ты чашку разбила. Вот ты и прибери.
Но Анна уже не слышала. Ее разум несся по бурным волнам ненависти, праведного гнева и мятежа.
– Ты! Ты – часть системы! Ты покупаешь колбасу и спонсируешь фабрики смерти!
– Так ты же ее ешь! Покупать не успеваю! – обиделся Артем, мысленно приплюсовав к грехам человечества и прожорливость сестры.
– Я больше никогда не притронусь к вашей человеческой гнили! – четко, с ледяной ненавистью в голосе, объявила Анна.
– К какой?.. – устало переспросил Артем, вставая за тряпкой.
– Все, к чему прикасаются люди, становится гнилью! От вас – лишь смрад смерти! – вновь полились заученные фразы с форумов.
– Ты сейчас находишься в теплом доме, построенном человеком, – сердито начал он, тщетно пытаясь оттереть пятно. – Освещенном электричеством, изобретенным человеком. Весь день торчала в интернете, созданном человеком. Или ты белочка и писала свои комментики из дупла?
В голове Анны рушились последние опоры. В ее глазах смешались боль, гнев, жгучая жалость к себе, безысходность и вдруг – озарение.
– Я уйду, – тихо, но твердо сообщила она, постепенно вживаясь в роль священной жертвы. – Я больше не буду частью вашей грязи. Я очищусь и буду спасать.
– В каком это смысле? – с внезапным интересом посмотрел на нее брат.
– Я буду жить так, как велит природа, – коротко бросила Анна и удалилась в свою комнату.
Артем вздохнул. Кажется, он переборщил. И чашку разбила, и пятно не отмывается, и задумала опять невесть что. Или, чего доброго, пошла жаловаться родителям по видеосвязи.
Из коридора донесся грохот. Артем вышел из кухни и застыл в изумлении.
– Ты что это тут устраиваешь? – спросил он, взирая на сестру, облаченную в куртку и с рюкзаком за спиной.
– Я ухожу, – гордо заявила Анна, и вся ее осанка говорила: «Приговор окончателен и обжалованию не подлежит».
– Куда? Ночью??
– Ночь и день созданы природой. Я буду жить так, как она велит, – величественно изрекла Анна, протягивая руку к двери. – Подальше от вас.
– А как же человечий смрад? – по лицу Артема поползла злорадная ухмылка. – Твой рюкзак и куртка – это полиэстер, созданный людьми из нефти. Ой, прости, из крови Земли. Так, кажется, у вас принято выражаться? Твои ботинки сделаны людьми на заводе из кожи невинно убиенных коров.
Анна замерла. Брат бил по самому больному. Он снова пытался одержать верх. Нет! Ни за что на свете она не позволит ему победить! Пусть ценой всего, но она должна остаться правой!
– На! Подавись! Забирай свою грязь! – в бешенстве она швырнула на пол рюкзак. Следом полетели куртка, свитер и джинсы, а от правого ботинка Артем едва успел увернуться. – Ты никогда не поймешь! Ты такой же, как все!
В одной домашней майке и леггинсах Анна выскочила на лестничную клетку и босиком, с шлепанием отчаянных шагов, помчалась вниз. Артем, проклиная того самого внутреннего чертенка, молча поплелся за ней. У этой дуры хватит упрямства замерзнуть насмерть из чистого принципа.
– Ань, не дури, – взмолился он, ощущая ледяное дыхание подъезда. – На улице минус двадцать. Холод проберет тебя через пару минут, боль от обморожения в ногах включит инстинкт самосохранения, заложенный той самой природой.
Но Анна была непреклонна. Вид растерянного, понурого брата, беспомощно бредущего за ней, возвеличивал ее в собственных глазах. Она побеждала! Она была права!
Анна с силой распахнула тяжелую дверь подъезда. Порыв леденящего ветра, пахнущий свежевыпавшим снегом, обжег ей лицо. Она обернулась, окинув смятенного брата взглядом победительницы, и сделала шаг… Голая ступня тотчас утонула в рыхлом, обжигающем снегу, и тысячи ледяных игл впились в кожу. Она еле сдержала вскрик и не отдернула ногу. Нет. Она победит. Любой ценой. Шаг за шагом, сжимая зубы от боли, она спустилась с крыльца и, уже обернувшись, чтобы бросить прощальную колкость, вдруг почувствовала, как ноги предательски поскальзываются на льду. Мир опрокинулся...
(продолжение следует)