— Мам, я не приеду. У меня дела поважнее твоих грядок!
Тамара Петровна медленно опустила трубку на старенький кнопочный телефон. Рука дрожала — то ли от обиды, то ли от усталости. За окном майское солнце заливало огород, где торчали колышки с натянутой верёвкой — разметка под картошку. Лопата прислонена к сараю. Ждёт.
— Ну что, Тамарка, сыночек твой опять занят? — Соседка Зинаида, как всегда, материализовалась у калитки в самый неподходящий момент. — Я ж слышала, как ты его упрашивала. Голос-то у тебя громкий, когда переживаешь.
— Зина, не твоё дело, — Тамара вытерла руки о застиранный фартук. — У Витьки работа, семья. Он занятой человек.
— Занятой! — Зинаида фыркнула. — Помню, как ты его одна растила после того, как Петрович твой помер. Огород этот вас и кормил тогда. А теперь, значит, грядки — прошлый век?
Тамара промолчала. Что тут скажешь? Зинаида права, хоть и язык у неё злой. Виктору было восемь, когда Пётр умер — сердце не выдержало. Осталась она одна с мальчишкой, с крошечной пенсией по потере кормильца и с этим огородом. Двадцать соток спасали: картошка, морковь, огурцы-помидоры. Продавала излишки на рынке, на эти гроши Витьку в институт отправила.
А он теперь менеджер какой-то. В городе. Костюм носит, галстук. Жена у него, Алина, с маникюром и причёской. Приезжают раз в год — шашлыки пожарить, в речке искупаться. А потом уезжают, и снова тишина.
— Слушай, Тамарка, — Зинаида не унималась. — У Семёныча трактор стоит. Он бы тебе вспахал за разумную цену.
— Не надо мне Семёныча, — Тамара отвернулась. — Сама справлюсь.
Гордость. Проклятая гордость. Но как иначе? Жалости она не выносила. Ещё эти взгляды: мол, сын бросил, не помогает. Лучше уж самой.
На следующий день Тамара встала в пять утра. Натянула резиновые сапоги, взяла лопату. Земля после дождей тяжёлая, липкая. Первый ряд она осилила за час, спина ныла, ладони покрылись мозолями. К обеду управилась с третью огорода, но силы кончились. Села на лавочку у крыльца, вытирая пот.
— Бабань, дай водички! — Соседский пацан Лёшка вывалился из калитки с мячом подмышкой.
— На, пей, — Тамара плеснула ему кружку холодной воды из бочки. — Чего носишься, как угорелый?
— Да так, в футбол гоняли, — Лёшка залпом выпил воду и вытер рот рукавом. — Бабань, а чего ты одна копаешь? Дядька твой где?
— Какой дядька?
— Ну, Виктор дядька. Высокий такой, в машине приезжает.
— Он занят, Лёшенька. У него дела важные.
Мальчишка пожал плечами и умчался. А Тамара снова взялась за лопату. К вечеру огород был вспахан наполовину, но руки отнимались, в глазах темнело. Она добрела до дома, рухнула на кровать, даже не разувшись.
Утром позвонила Зинаида. Голос встревоженный:
— Тамарка, ты чего вчера на крыльце сидела до ночи? Я в окно видела — ты там часа два не двигалась!
— Отдыхала просто, — соврала Тамара. — Устала маленько.
— Слушай, хватит упрямиться! Давай я Семёныча позову, он тебе за день всё сделает!
— Сказала же — не надо!
Но на следующее утро, когда Тамара снова потащилась к огороду, ноги подкосились. Она присела на лавку, и мир поплыл. Зинаида, вечная свидетельница её жизни, уже стояла рядом:
— Тамарка! Ты чего, белая вся! Я скорую вызываю!
— Не надо никакой скорой, — Тамара попыталась встать, но не смогла. — Просто закружилась голова.
— Ага, закружилась! Ты давление-то мерила? — Зинаида уже доставала телефон. — Всё, молчи, щас приедут.
Фельдшер намерил давление, покачал головой:
— Вам нельзя так надрываться. Нужен покой.
— Какой покой? Огород не вспахан!
— Огород подождёт. А вы — в постель. И никаких нагрузок!
Тамара лежала на кровати и смотрела в потолок. Обидно. Глупо. Пятьдесят восемь лет, а сдала. Телефон зазвонил — Зинаида, конечно:
— Тамарка, я Витьке твоему позвонила. Сказала, что ты плохо себя чувствуешь.
— Зачем ты это сделала?!
— А затем, что он должен знать!
Виктор примчался через три часа. Влетел в дом, бледный:
— Мам, что случилось?! Зинаида сказала, тебе плохо!
— Ничего не случилось, — Тамара отвернулась к стене. — Просто устала немного.
— Устала?! Да ты чуть не свалилась! — Виктор сел на край кровати. — Зачем ты одна огород пахала? Я бы...
— Ты бы что? — Тамара резко повернулась к нему. — Приехал бы? У тебя же дела поважнее моих грядок.
Виктор открыл рот, но промолчал. Встал, прошёлся по комнате:
— Мам, ну я же не думал... Я думал, ты с соседями договоришься.
— С соседями? — Тамара села на кровати. — Витя, я тебя одна подняла. Этот огород нас кормил, когда есть было нечего. Я не просила тебя приехать ради себя. Я хотела, чтобы ты просто... помнил.
— Что помнил?
— Откуда ты. И кто тебя вырастил.
Повисла тишина. Виктор стоял у окна, смотрел на огород — недопаханный, с торчащими колышками и верёвками. Потом вдруг развернулся и вышел.
Тамара услышала, как хлопнула дверь сарая. Потом — скрип калитки. Она с трудом поднялась, подошла к окну.
Виктор стоял посреди огорода. В деловом костюме, в начищенных туфлях. С лопатой в руках. Он воткнул её в землю, навалился всем весом. Лопата ушла на полштыка. Он качнулся, чуть не упал, но удержался. Втыкал снова. И снова.
Тамара смотрела, как её сын, менеджер в костюме, копает огород. Неумело, тяжело, с остановками. Но копает.
К вечеру Виктор вошёл в дом. Весь в земле, вспотевший, с красными от мозолей ладонями. Молча сел за стол. Тамара поставила перед ним тарелку супа.
— Ешь, остынет.
Он взял ложку, потом опустил:
— Мам, прости.
— За что?
— За то, что забыл.
Тамара молча налила ему чаю. За окном догорал закат, окрашивая вспаханный огород в рыжие тона.
— Завтра доделаю, — сказал Виктор. — И картошку посадим. Вместе.
Тамара кивнула. Слова были не нужны.