Теплый сентябрьский вечер. Ирина стоит у окна, задумчиво глядя куда-то вдаль. Берёт чашку с крепким чаем, аккуратно греет в ладонях — будто только тепло этой чашки и удерживает её сейчас здесь, в настоящем. За окном аккуратно догорает бабье лето: сад залит золотистым светом, в воздухе плавают паутинки, тянет на себя запах сухих яблок и опавшей листвы. Вечер настойчиво просит быть счастливым — хоть бы на миг.
Маленький дворик, клумба с бархатцами, сиреневый забор… Всё это знакомо ей с детства, здесь прошла большая, почти вся жизнь. А за сиреневым забором — дом Галины. Две калитки до подруги, с которой раньше делили все: смех, слёзы, тайны и даже ночные страхи. Казалось, не разлей вода.
Теперь же — пустота. Треснувший стебель дружбы, вросший в обиду, которую они обе до сих пор лелеют, будто хрупкое, но ядовитое растение. Так и не разобрались, кто кого сильнее задел. Неважно уже. Ирина часто прокручивает их последнюю ссору, снова и снова — но каждый раз слова звучат каким-то чужим голосом, не её. Почему так вышло? Смелости не хватило сделать первый шаг. Иногда просто больно вспоминать, а проще — не вспоминать вовсе, занять себя вязанием или заботами по дому.
В такие тихие, почти прозрачные вечера особенно остро чувствуется одиночество. Иногда Ирина невольно смотрит на двор подруги — старается, правда, не задерживаться взглядом, вдруг та тоже увидит… А внутри будто сжимается что-то родное, забытое… Как будто кусочек детской радости потерян.
Галину теперь видит редко. Только по смеху её внучки во дворе понимает — приехали гости. А на самой Гале тот старенький платок с ромашками — издалека виден на фоне забора, совсем как прежде. Всё вроде по-старому, а как будто целая жизнь прошла без неё, соседки за стенкой.
Чем старше становится, тем явственнее понимает: мы сами себе усложняем жизнь. Хватило бы решимости сказать просто: “Давай начнём сначала” — и, наверное, всё повернулось бы иначе. Но хрупкая эта решимость, даже в мягком сентябрьском свете.
Сегодняшний вечер волнует больше обычного. Может, сегодня хватит ей… просто открыть калитку и сделать первый шаг?
***
Ирина неторопливо идёт по кухне, собирая на поднос яблоки — свои, с дачной яблони, румяные, наливные. Нарочно выбирает самые красивые, гладкие, как живые щёчки, будто от этого пользы больше будет... или смелости? Сколько она этих яблок за жизнь перебрала, а вот сейчас руки дрожат — как в первый школьный день, когда надо было спросить у Гали: “Ты будешь моей подругой?”
Смеяться бы, но не смешно. Странно всё — в юности легко сближались, а старше стали — трудней простить. Словно годы обрастают корой: и больнее, и важнее всё, что когда-то считала мелочью.
Под мышкой тёплая кофта — сентябрь хоть и ласковый, но вечер уж прохладен. Ирина выходит на крыльцо, прислушивается: за калиткой тихо, только издалека доносится детский крик — знакомый, звенящий, у Галины внучка с мячом. Интересно, заметят ли её, если выйдет сразу… или лучше чуть позже?
Стоит на пороге, мнётся. Сердце, да и ладони, так и подрагивают — будто она собралась выучить новое слово на чужом языке. Проще было бы остаться, накрыть на стол, выпить вечерний чай одной… Но какая-то часть внутри не даёт — тянет, как магнитом, к этому сиреневому забору и той самой калитке, которая скрипит точно так же, как в сорок первом.
— Ну что ты, тряпка, — шёпотом ругает себя Ирина. — Что уж бояться, хуже не будет.
Дыхание замирает... Она делает шаг, другой. Проходя мимо грядки с бархатцами, замечает: одни за лето совсем выцвели, другие — на удивление гордо держатся. “Как люди…” — проносится мимолётная мысль, и от этого становится странно тепло.
Сиреневая калитка. Протягивает руку. В последний момент нерешительно отдёргивает, стоит, будто ждёт знака сверху. Улыбается невидимой кому-то:
— Хватит, дура, всё тянуть...
И толкает калитку. Скрип… На душе — и облегчение, и тревога: вот сейчас всё начнётся, по-настоящему.
Во дворе у Галины мальчишка гоняет мяч, а Галина, в дедушкином фартуке, перебирает фиалки у крыльца. Не сразу замечает Ирину, но когда замечает — взгляд долго цепляется, как коготком за шерстяное.
— Здравствуй, Галя, — почти будто всю жизнь так и здоровались.
Галина молчит, будто не уверена — видеть ли перед собой ту самую девчонку, с которой делила тайны, или просто соседку годами. Но в глазах мелькает что-то знакомое, хорошее — не сразу, почти исподволь. Внук замеряет на Ирину глазами, не понимая, что за драма здесь прописана за обычным “здравствуй”.
— Я тут… яблоки принесла. С дерева. Вроде сладкие…
Речь путаная, руки так и дрожат, поднос с яблоками едва не ёрзает. Галя смотрит, улыбается смущённо. И Ирина вдруг понимает: все годы, все обиды, вся эта глупая история — уже не имеет такого веса, как секунду назад.
— Заходи, — тихо говорит Галина. И в этом голосе — вся прежняя дружба, только чуть натянутый, как первый ледок на луже, когда ещё не знаешь, выдержит ли он шаг.
Вместе идут к крыльцу. Топот детских ног, запах печёных яблок, скрип стульев — обычный вечер превращается в событие, главную премьеру этой осени.
***
В доме пахнет квасом и маринованными помидорами. Ирина ставит свой поднос на покрытый клеёнкой стол, и почти сразу руки сами находят кружки, блюдца, раскладывают яблоки, будто за эти годы ничего не изменилось. А Галя — около окна, спиной, что-то перебирает на подоконнике. Словно боится обернуться, сказать лишнее. Или, может, сдерживает слёзы… Кто их знает, этих женщин за пятьдесят, что всё внутри, как у девочек, а наружу ни-ни.
Тишина между ними, густая, пульсирующая — как утренний туман, раздвинуть можно, а развеется не сразу. Внук Галины, сбив мячом табурет, быстро уходит во двор, чувствует: тут происходит что-то важное.
— Галь, — наконец-то вырывается у Ирины. Голос чуть охрипший, будто от долгой простуды или, может, от внутренней смелости, что только что вызрела.
Галина оборачивается — осторожно, внимательно. Лицо у неё чужое, взрослое, и в то же время… родное, до боли, до дрожи в сердце. Как в детстве, когда во дворе из собственной шишки раздувалась настоящая беда, и только Галя умела пожалеть “по-настоящему”.
— Ты… прости, если можешь, — тихо говорит Ирина, едва слышно. — Я всё это время… дома слов не находила. Всё казалось — завтра, потом, а на деле только хуже делалось.
Галя молчит. Не сразу разрывается между гордостью и нежностью, воспоминаниями и обидами, что, может, и не такие уж большие, если рядом — этот запах яблок и знакомые глаза.
— А что я… тоже виновата. Думаешь — вот, протянет кто-то руку, скажет: “Мир?” А самой как будто и не хочется быть первой… Глупо всё это, Ириш. Люди ближе, чем кажется, хотя иногда будто за стенкой живут, — говорит Галина наконец.
В комнате будто становится светлее, даже за окном тучи чуть раздвигаются. Галя садится рядом с Ириной, берёт ломтик яблока, рассматривает его внимательно.
— Всё равно вкусно. Как в детстве, помнишь? Я ещё говорила — на компот, а ты ругалась: “Зачем компот, лучше так съесть!”
Смеются обе — открыто, освобождённо, как будто много лет не хохотали. И в этом смехе растворяется всё то, что мешало: страх, обида, одиночество. Всего-то и надо было сделать шаг — и встретиться не взглядами, а сердцами.
Внезапно Галина спрашивает:
— А ты помнишь, как мы по заброшенной стройке бегали? Я думала: вот вырасту, без тебя уже ничего не страшно будет…
Ирина кивает, глаза её влажные — не от лука и не от дыма, а просто от счастья. Кто бы сказал им тогда, девчонкам-хохотушкам, что всё самое нужное и живое останется с ними — даже через десятки лет, даже через ссоры и паузы длиною в годы…
Мимо окна проходят соседки, бросают взгляды полные любопытства. Всем интересно, что же там, у Гали, наконец-то примиренье? Но главное, что происходит — видно только двум этим взрослым девочкам.
Ирина кладёт руку на тёплую ладонь Гали:
— Я больше не хочу терять тебя, слышишь?.. Пусть будет не как раньше, но — вместе!
В этот момент даже старый настенный часы будто начинают тикать по‑новому: громче, увереннее, как будто у времени началась новая глава.
А потом начался совсем иной, другой день. Не с той минуты, когда солнце вышло из-за туч, а с той, когда сердце вдруг перестало болеть, будто отсплакалось, откричалось всю свою долгую тоску и разрешило себе радоваться. Ну разве не чудо? Вот так прийти, спустя годы, с яблоками в узелке, и получить обратно — целый пласт жизни.
Ирина расставила чашки, вытерла плечом слезу и огляделась по кухне. Всё — как и было когда-то: обои с нарисованными чайниками, коробка с крупой на полке, деревянная лавочка у стены. Хлеб в тряпице — настоящий, пахучий, какой нынче редко найдёшь. Лето гудит за окном: мальчишки визжат, коляски скрипят, а у них на двоих — маленькое, почти домашнее чудо примирения.
— Ну вот, — вздохнула Галина, — жизнь опять в нас проснулась.
И смех у неё снова звучит звонко, как когда-то, когда обе девушки бежали по лужам босыми ногами. Ещё чуть-чуть, и расскажет Галька последние дворские новости, а Ирина — о своих взрослых дочках и удачных и неудачных днях. Просто — болтать, слушать, вспоминать. До вечера, до ночного фонаря, как в юности.
Прощаться теперь не хочется. И нет больше стеснения, ни внутренней колкости — будто проветрили комнаты души, выпустили всю тяжесть застарелых обид. Просто есть кофе, яблоки и простое женское счастье — сидеть рядом, потому что есть с кем. Потому что можно опять говорить всё как есть, без опаски, не подбирая слова.
— Спасибо тебе, что пришла, — шепчет Галя.
— Спасибо, что пустила, — улыбается Ирина.
За окном ветер зашевелил занавеску, разогнал последние следы дождя. И если бы кто-то спросил — что же изменилось в этот день, — ответ был бы прост: вернулась радость, вернулось тепло. Вернулась дружба, а с ней — и умение прощать.
Вот и всё. Просто жизнь — без громких слов и побед. Просто две женщины, научившиеся снова быть рядом…
Вместо заключения:
Вот так и бывает, — хочется сказать в конце этой истории, — что сама причина размолвки уходит куда-то на второй, иногда — даже на десятый план. Иногда и вовсе забывается. Ведь дело совсем не в том, из-за чего не разговаривали годами: будь то нелепая ссора, обидное слово, разница в характере, ревность или пустяковое недоразумение.
Важно другое… Важно, что мы из этой обиды вырастаем себе стену — глухую и холодную. Страшно сделать первый шаг — кажется, тебя не поймут, унизят, оттолкнут. Вот и ходим мы с этим грузом внутри, сами себя лишая, может быть, самого дорогого: дружбы, поддержки, воспоминаний, той самой душевной теплоты, что греет сильнее любого солнца.
А жизнь идёт — и нельзя вернуть годы, когда можно было просто прийти, поговорить, выпить чаю, попросить прощения. Задержались в обиде — и потеряли столько радости, сколько даже не измеришь ничем.
Выходит, не важно, о чём была та ссора — куда страшнее промолчать, не позвонить, не обнять, не простить вовремя. Потому что второй такой подруги, такого доброго слова, такой искренней близости может уже и не быть.
Берегите друг друга. Не жадничайте на прощение и простые слова. Шагнуть навстречу — иногда самое трудное… но и самое главное в жизни.
Если вам понравилась ИСТОРИЯ, поставьте лайк и ПОДПИШИТЕСЬ!
Так вы поможете продвижению канала и не пропустите новые публикации.
Буду рада, если поделитесь своим мнением в комментариях.
Все притчи собраны в рубрике ПРИТЧИ