— Паразитка. Тридцать лет на шее висела. Сама теперь будешь знать, каково одной! — Геннадий застегнул куртку и взял сумку. — Не дам тебе сидеть на моей пенсии!
Когда гордость обернулась одиночеством
Я даже чай допивать не стала. Поставила кружку, взглянула на мужа — бывшего мужа, как теперь правильнее.
— Ключи оставь на полке.
Он ждал слез. Или уговоров. Я вытерла со стола крошки, пересыпала их в ладонь, стряхнула в раковину.
— Ключи, Гена.
Он швырнул связку на стол — так, что подпрыгнула солонка — и хлопнул дверью. Лестничная площадка ещё минуту гудела от его шагов, потом стихла.
А я подумала: наконец-то. Наконец-то никто не будет орать, что котлеты пересолены. Что рубашка неправильно отглажена. Что я — обуза.
Подняла связку ключей, положила в ящик комода. К документам.
Двадцать пять тысяч гордости
Геннадий вышел на пенсию в январе, в шестьдесят шесть лет. Двадцать пять тысяч рублей — цифру он повторял с гордостью, будто медаль заслужил. Я работаю медсестрой в частной клинике, сорок пять приношу домой. Его деньги — заслуженные, мои — так, подработка.
— Подожди, — Лена поперхнулась кофе. — Он зарабатывает меньше тебя, но ты — паразитка?
Мы сидели на кухне у неё. Март за окном, слякоть, грязный снег. Я пришла не жаловаться, просто... поговорить.
— Он считает, что пенсия — это статус, — я покрутила ложечкой в чашке. — А зарплата медсестры — баловство.
— Да он просто боится стать никем, — Лена покачала головou. — У моего было похожее. Вышел на пенсию, два месяца ходил как потерянный. Потом в гараж сбежал, там теперь с мужиками возится.
— А мой решил, что во всем я виновата.
— Ты его простила бы?
Я задумалась. Честно задумалась.
— Не знаю. Наверное, нет.
Лена налила ещё кофе. Молчала. А потом сказала:
— Знаешь, Тома, иногда лучше быть одной, чем с тем, кто делает тебя виноватой.
Учиться жить заново
Первый месяц я училась жить одна. Странно — двадцать восемь лет замужем, а простые вещи забываются. Готовить на один день. Выбирать, что посмотреть по телевизору. Спать посреди кровати, не прижавшись к краю.
Геннадий снял комнату в панельной девятиэтажке за Волгой, у женщины-пенсионерки. Узнала от его сестры Нины — она позвонила в конце марта.
— Говорит, там грязь, готовить негде, — вздохнула Нина. — Может, простишь его, Томочка? Он же от злости так сказал.
— А что прощать? Он ушел сам.
— Ну ты же понимаешь... мужчина на пенсии, это для него...
— Нина, мне шестьдесят один. И ничего, не бросаюсь словами.
Она помолчала и положила трубку.
Вечером я открыла приложение доставки — курица на сковородке, двести граммов хватает. Села перед телевизором с тарелкой на коленях. Никто не ворчал, что мало. Никто не требовал "нормальный ужин с первым и вторым". Я смотрела какую-то мелодраму и думала: а может, это и есть счастье? Когда никто не оценивает твою жизнь?
На работе коллеги спрашивали осторожно. Я отвечала коротко: развелись. Кто-то качал головой сочувственно, кто-то говорил: "Ну и правильно, зачем тебе такой?"
Доктор Игорь Сергеевич, которому я ассистирую, как-то сказал между приемами:
— Тамара Ивановна, вы знаете, вы последнее время... светлее что ли стали.
— Светлее?
— Ну да. Улыбаетесь чаще. Раньше вы всегда такая... напряженная были.
Я не ответила. Но подумала: да, напряженная. Потому что каждый вечер ждал экзамен — правильно ли приготовила, чисто ли вымыла, вовремя ли погладила.
Когда гордость сломалась о быт
В апреле Геннадий начал звонить.
Первый раз — коротко:
— Как дела?
— Нормально.
— Что делаешь?
— Работаю.
Пауза. Я слышу, как он дышит. Ждет, что я спрошу: "А у тебя как?". Не спрашиваю.
— Ладно. Пока.
Через неделю снова:
— Слушай, а рецепт твоих голубцов не помнишь?
— В интернете миллион рецептов. Даже с картинками.
— Не получается. Разваливаются.
— Научишься. Я тоже не сразу научилась.
— Тома...
— Что?
— Может, встретимся? Поговорим?
— О чем говорить, Гена?
Молчание. Потом короткое:
— Понятно.
И отключился.
Лена сказала:
— Он проверяет почву. Смотрит, ждешь ли ты его.
— Не жду, — ответила я. И это была правда.
Попытка вернуться
В мае позвонил в дверь. Я открыла — стоит с пакетом. Печенье, конфеты.
— Можно зайти?
Пустила. Разулся, прошел на кухню. Сел на свое место — у окна. Автоматически. Я налила чай, поставила печенье на стол.
— Как живешь? — спросил он. Голос неуверенный.
— Хорошо.
Молчание. Он покрутил чашку в руках.
— Тамара... мне тяжело одному.
— Бывает.
— Не умею я... готовить там, стирать все это. Устал.
— Соседка твоя, небось, научит. Или приложений полно — там пошагово показывают.
— Да какие приложения! — вспыхнул он, старая привычка. Но тут же погасил. Помолчал. — Я думал, мы взрослые люди. Можем же договориться.
— О чем договориться?
— Вернуть все назад. Забыть эти... глупости.
Я молчала. Смотрела, как он пьет чай. Заметила — рубашка грязноватая. Воротник затертый. Руки дрожат слегка. Постарел за три месяца.
— Я же не со зла тогда, — начал он. Отвел взгляд. — Просто... понимаешь...
— Что понимаю?
— Ну... сложно это все. — Он провел ладонью по лицу. — Пенсия. Один. Не думал, что так будет.
— Думал, я буду скучать и ждать?
Молчание. Долгое.
— Может, думал, — признался тихо. — Ошибся.
— Ошибся, — согласилась я.
— Значит, не простишь?
— Гена, — я придвинула ему печенье. — Я двадцать восемь лет готовила, стирала, гладила твои рубашки. И работала. Ты думал, это легко? Утром в шесть встать, завтрак приготовить, на работу бежать, вечером — снова за плиту? А ты в это время где был?
— Работал...
— Работал. А потом приходил домой и требовал готовый ужин. Я тебе была нужна не как жена. Как домработница. Бесплатная для тебя. Но на моей зарплате.
— Не так...
— Именно так. Ты сам сказал: "Не дам сидеть на моей пенсии". Знаешь, Гена, я на ней никогда и не сидела. Я всегда сама зарабатывала. И больше твоей пенсии, между прочим.
Он допил чай. Встал.
— Я думал, ты обрадуешься, что я вернуться хочу.
— Я обрадовалась, когда ты ушел.
Он замер у двери. Обернулся.
— Правда?
— Правда. Мне хорошо одной, Гена. Впервые за много лет — хорошо.
Рюкзак, который сняла с плеч
Он ушел тихо. Без хлопанья дверью. Я убрала чашки, выбросила недоеденное печенье — приторное какое-то. Села у окна. Май за стеклом, зелень, тепло. Во дворе дети играют, старушка на лавочке сидит.
Позвонила Лена:
— Ну что?
— Отказала.
— Как себя чувствуешь?
Я задумалась. А действительно — как?
— Легко, — сказала я. — Знаешь, как будто рюкзак тяжелый сняла. Несла, несла — и вот сняла.
— Молодец. Слушай, а давай в субботу в кино? Новую комедию показывают.
— Давай.
После разговора я прошлась по квартире. Тихо здесь. Чисто. Мое. Открыла балкон — теплый ветер, запах сирени. Подумала: а что дальше? Работа, дом, вечером одна. Страшно?
Нет. Не страшно.
Странно другое — раньше я боялась остаться одна. Думала: как же я без него? А теперь понимаю: я всегда была одна. Даже когда он был рядом.
Лето без упреков
Лето прошло незаметно. Работа, прогулки, встречи с Леной. Дочка Аня приезжала раз в месяц — живет в другом городе, своя семья. Спрашивала про отца осторожно:
— Мам, а вы точно не помиритесь?
— Точно, Анечка.
— Он звонит мне. Жалуется.
— Пусть жалуется.
— Но ты же его любила...
— Любила. А потом устала любить. Бывает такое.
Аня помолчала. Потом обняла:
— Знаешь, мама, ты стала... другая. Спокойнее. Я рада за тебя.
Встреча в октябре
Через девять месяцев — в октябре, когда листья уже желтели и осень входила в город неспешно — случайно встретила его в магазине.
Он толкал тележку с продуктами. Я увидела сразу: пельмени замороженные, три пачки. Котлеты в пластиковой упаковке. Готовый салат в контейнере. Хлеб.
Увидел меня, замялся.
— Привет.
— Привет, Гена.
Стоим молча. Неловко.
— Как дела? — спросил он.
— Нормально. Работаю. А у тебя?
— Да вот... — он кивнул на тележку. — Приспособился уже. Готовлю понемногу. Разогреваю, в основном.
— Это хорошо.
Молчание. Он смотрит на меня. Я — на полки с крупами.
— Слушай, Тамара... — он помялся. — Ты не думала... ну, может, иногда встречаться? Просто так, по-дружески? Я не о том, что вернуться... просто поговорить иногда.
Я посмотрела на него. Постаревший, усталый. Одинокий. И поняла — жалости нет. Есть спокойствие.
— Не думаю, что это хорошая идея, Гена. У каждого своя жизнь теперь.
— Понятно, — кивнул он. Тяжело так кивнул. — Ну... удачи тебе.
— И тебе.
Он двинулся к кассе. Я стояла, смотрела ему вслед. Подумала: мог бы научиться ценить. Мог бы сказать спасибо за эти двадцать восемь лет. Но не научился. Поздно.
Купила йогурт, фрукты, свежий хлеб. Вышла на улицу — вечер, октябрь, желтые листья под ногами. Красиво. Иду домой, никуда не тороплюсь. Завтра воскресенье, можно выспаться. Лена звала на выставку акварелей в библиотеку. Может, схожу.
Рыжик и другие планы
У подъезда встретила соседку, Марину Петровну. Она с собакой гуляет, маленький терьер, смешной такой.
— Тамара Ивановна, вечер добрый! Как дела?
— Хорошо, Марина Петровна. Ваш Тишка подрос, смотрю.
— Да уж, настоящий разбойник! Слушайте, а вы не думали собаку завести? А то одна живете, компания же нужна.
Я присела, погладила Тишку за ухом. Он лизнул мне руку, завилял хвостом.
— Знаете, не думала. А что, может, и правда?
— Конечно! И на прогулки ходить полезно, и не так одиноко.
Поднялась домой. Разделась, заварила чай. Села у окна. Думаю: собака? Почему бы нет. Раньше Геннадий был против — шерсть, грязь, возня. А теперь... теперь я решаю сама.
Открыла приложение на телефоне, нашла приют для животных. Просматриваю фотографии. Вот рыжая дворняжка, грустные глаза. Кличка Рыжик. Четыре года. Ищет дом.
Написала: "Можно приехать посмотреть в субботу?"
Ответили быстро: "Конечно! Будем рады!"
Положила телефон. Улыбнулась сама себе. Рыжик. Звучит хорошо.
А ещё подумала: может, весной на море? Одной. Давно хотела — на Азовское побережье. Геннадий всегда отказывался: дорого, жарко, толпы. А теперь... теперь никто не запрещает. Можно в мае поехать, когда ещё не сезон. Снять комнату у моря на неделю. Ходить по пляжу, читать, просто сидеть и смотреть на волны.
Или вообще дальше — в Сочи. Аня говорила, там красиво осенью.
Жизнь начинается заново
За окном темнеет. Город засыпает, огни зажигаются один за другим. А я сижу с чаем, смотрю на эти огни и думаю: вот так вот. Жизнь не кончается в шестьдесят один. Она просто... начинается заново.
Без оскорблений. Без обид. Без необходимости кому-то доказывать свою ценность.
Со спокойной уверенностью, что все будет так, как я решу.
Потому что теперь я сама выбираю — что хорошо, а что нет. Кого пускать в свою жизнь, а кого нет. Куда ехать и с кем гулять. Рыжик или не Рыжик. Море или горы. Одной или с подругами.
Свобода — это когда никто не требует объяснений.
Допила чай. Встала, помыла чашку. Легла спать.
Засыпая, подумала: спасибо тебе, Гена. За то, что ушел. Правда, спасибо.
Здесь пишу честно, без прикрас и с уважением к вашему опыту.
Подписывайтесь.