Она стояла у плиты и слушала, как за стеной кричит свекровь. Снова. Третий раз за утро. Екатерина Ивановна требовала выпустить её на улицу — немедленно, потому что «дети ждут у школы». Каких детей — непонятно.
Ей восемьдесят один, её дети давно выросли, один из них сейчас сидит в офисе.
— Екатерина Ивановна, дождь на улице. Промокнете.
— Ты держишь меня в заложниках! Позвоню в полицию!
Телефон свекровь находила каждые полчаса. Набирала случайные цифры. Однажды вызвала скорую — сказала, что её «бьют и морят голодом». Приехали, посмотрели на холодильник, на неё — худую, с мешками под глазами. Кивнули и уехали.
Она не держалась. Она просто существовала на автомате.
Полгода назад ушла из жизни золовка. Та, что ухаживала за свекровью последние пять лет. Инсульт — быстро, без предупреждения. Муж сказал:
— Маму больше некому забрать.
Она кивнула. Тогда ещё думала, что справится.
Первую неделю Екатерина Ивановна была тихой. Потом началось. Забывала, где туалет. Перестала узнавать внучку. Стала выходить ночью на лестничную клетку, стучать в чужие двери.
Она перевезла шестилетнюю Дашу к своей матери. Муж не понял:
— Зачем? Это же её бабушка.
— Она её не узнаёт.
— Ты драматизируешь.
Он всегда так говорил. «Драматизируешь». Будто она актриса, а не человек, который третий месяц не спит, потому что Екатерина Ивановна встаёт в три ночи и пытается включить газ. Один раз она нашла её с зажжённой конфоркой и полотенцем в руке. Полотенце почти касалось огня.
Она работала удалённо — редактором. Раньше это было удобно. Теперь — проклятие. Муж каждое утро уходил в офис. А она оставалась здесь. Одна. С человеком, который мог за десять минут устроить пожар.
Однажды она не выдержала. Нашла в интернете контакты интернатов для людей с деменцией. Почитала отзывы. Распечатала три варианта — с описаниями, фотографиями. Положила перед мужем вечером.
— Что это?
— Интернаты. Там врачи, уход, безопасность. Ей там будет лучше.
Он посмотрел на неё так, будто она предложила выбросить его мать на помойку.
— Ты серьёзно?
— Я не справляюсь. Она опасна для себя.
— Моя мать не опасна. Она просто старая. Ты хочешь сплавить её, чтобы самой было удобнее?
— Я хочу спать хотя бы четыре часа подряд.
Он встал из-за стола.
— Я не знал, что ты такая. Бессердечная. Прожил с тобой пятнадцать лет — не понимал, кто ты.
Она молчала.
— Я подаю на развод.
Она посмотрела на распечатки. Сложила их и убрала в ящик стола.
Развод оформили быстро. Без скандалов. Он съехал, снял однушку, забрал мать. Екатерина Ивановна собиралась долго, путалась. Потом вдруг успокоилась и послушно оделась.
Когда дверь за ними закрылась, она стояла посреди коридора. Тишина была оглушительной.
Она вернула Дашу на следующий день. Дочка вошла осторожно, оглядываясь.
— А бабушка?
— Теперь живёт с папой.
— А мы?
— Мы здесь. Вдвоём.
Даша кивнула и пошла в свою комнату. Вечером попросила включить мультфильм. Обычный вечер. Без криков, без запаха горелого.
Первый звонок пришёл через две недели. Она не взяла трубку. Потом ещё. Он начал писать: «Нам нужно поговорить». «Прости». «Ответь, пожалуйста».
Она не отвечала. Всё уже было сказано тогда, когда он назвал её бессердечной.
Через три недели он приехал. Позвонил в дверь вечером. Она открыла — он стоял на пороге худой, с синяками под глазами. На правой руке — свежий ожог, заклеенный пластырем.
— Можно войти?
Она молча отступила. Он прошёл на кухню, сел. Она осталась стоять.
— Мне нужна помощь.
— С чем?
— С мамой. Я не справляюсь.
Она ничего не ответила.
— Она чуть не спалила квартиру. Я проснулся от дыма — она разогревала суп, забыла налить воду. Потом убежала, я час искал. Вчера упала ночью, я не услышал. Нашёл утром на полу в ванной.
Он говорил быстро, сбивчиво.
— Я не сплю. Не могу работать. Она не узнаёт меня. Орёт, что я украл её сумку. Я пытался, но…
— Но?
— Я не понимал. Прости. Не понимал, как ты это делала.
Она прислонилась к стене. Внутри ничего не дрогнуло. Ни жалости, ни злорадства.
— Помоги найти интернат. Я не знаю, куда обращаться.
Она подошла к шкафу, открыла ящик. Достала распечатку — ту самую, что показывала ему полгода назад. Три листа, чуть помятые. Положила перед ним.
— Вот. Я уже всё нашла. Тогда. Когда ты назвал меня бессердечной.
Он посмотрел на бумаги. Потом на неё. Открыл рот.
— Всё. Иди.
Он встал, взял распечатку. Замер у двери.
— Я могу…
— Нет.
Он вышел. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дышала ровно. Не плакала. Не злорадствовала. Просто стояла.
На следующий день он написал: «Спасибо. И прости». Она прочитала и заблокировала номер. Не из злости. Просто чтобы закрыть эту дверь.
Через неделю позвонила его сестра — та, что живёт в другом городе и не приезжала даже на похороны золовки.
— Что у вас произошло? Он названивает, говорит, что устроил маму в интернат. Это правда?
— Правда.
— Ты понимаешь, как это выглядит? Родную мать! Что люди подумают?
— А ты могла её забрать?
Пауза.
— У меня работа, дети…
— Вот именно. У тебя работа и дети. А у меня не было?
— Я не об этом…
— До свидания.
Она положила трубку. Села рядом с Дашей. Дочка лепила из пластилина — неровный домик с красной крышей.
— Мам, это наш дом. Смотри, тут окно, а тут дверь. А тут мы с тобой.
Две фигурки — одна большая, одна маленькая. Стоят рядом.
— Красиво.
— А папа где?
Она посмотрела на домик. Потом на дочку.
— Папа живёт отдельно. Но он рядом. Если понадобится.
Даша кивнула и вернулась к пластилину. Вопросов больше не было.
Ещё через месяц она встретила его у подъезда. Он выходил от соседей — видимо, смотрел квартиру поближе к дочке. Увидел её, замер.
— Привет.
— Привет.
Молчание.
— Я устроил маму. В тот интернат, что ты нашла. Там хорошо. Врачи говорят, правильное решение.
— Хорошо.
— Хотел сказать… спасибо. И извиниться.
— За что извиняешься? За то, что не поверил? Или за то, что поверил только когда сам не выдержал?
Он поморщился.
— За всё.
Она смотрела на него. Ничего не чувствовала. Ни обиды, ни облегчения. Просто пустота. Чистая, спокойная.
— Можно я буду забирать Дашу иногда? На выходные?
— Можно. Если она захочет.
Он кивнул. Хотел что-то добавить, но передумал. Развернулся и пошёл к машине.
Она поднялась домой. Даша сидела за столом, рисовала.
— Мам, можно завтра в парк? Там карусели открыли.
— Конечно.
Она села рядом. Посмотрела в окно — вечерело, включались фонари. Обычный вечер. Без тревоги, без криков, без чувства, что ты должна кому-то что-то доказать.
Даша положила голову ей на плечо.
— Мам, нам хорошо вдвоём?
Она обняла дочку.
— Нам хорошо.
И это была правда.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Никаких звонков. Никаких сообщений. Тишина. Та самая, за которую она боролась полгода. Которую заслужила. Которую больше никому не отдаст.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!