Дружок и МВД.
Предрассветный сумрак еще цеплялся за углы комнаты, когда Дружок Барбоскин открыл глаза. Он лежал на своей новой кровати в дачном доме, и первое, что он ощутил — это тяжесть в животе и сосущую пустоту под ложечкой. Не та пустота, что бывает перед спортивной игрой, а тревожная, тоскливая. Он потянулся, и его взгляд упал на стул, где с вечера был аккуратно разложен его привычный комплект: ярко-желтая футболка с тремя косточками, потёртые синие джинсы и чуть потертые на носках зелёные кеды. Обычно вид этой одежды бодрил его, но сегодня он смотрел на неё с непривычным отвращением. Даже его знаменитый хохолок, обычно торчащий бодрым клинышком, сегодня бессильно свисал на лоб.
Медленно, будто совершая какой-то священный и неприятный ритуал, он скинул свою синюю пижаму с изображением «Гончего пса» и красные носки. Ткань пижамы показалась ему сегодня невыносимо колючей. Он с тоской потрогал свою желтую футболку, словно прощаясь с ней перед чем-то ужасным. Казалось, вместе с джинсами и кедами он надевал на себя не просто одежду, а невидимый намордник и наручники, приготовленные для него неведомыми силами.
Спустившись на кухню, он не чувствовал ни малейшего аппетита. Запах свежезаваренного чая, обычно такой приятный, сегодня вызывал лёгкую тошноту. Он наскоро сделал себе два бутерброда с колбасой и сыром, но жевал их механически, почти не чувствуя вкуса, глядя в окно на пустынную в этот ранний час улицу. Мысль о почтовом ящике висела в его голове тяжелым, отравленным грузом.
Отложив недоеденный завтрак, он с решимостью осужденного вышел за калитку. Утренний воздух был свеж и прохладен, но не приносил облегчения. Металлический ящик, привинченный к забору, скрипнул, открываясь. И там, на самом виду, лежал тот самый, уже до боли знакомый серый листок — извещение из «Почты России». Он взял его в руки. Бумага была холодной и шершавой, и этот простой листок казался ему тяжелее гири. «Опять? — беззвучно прошептал он, чувствуя, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробегает противный, леденящий холодок. — Серьёзно? Неужели этому не будет конца?»
Дорога до почтового отделения в соседнем поселке показалась ему особенно длинной и мучительной. Он шел, уткнувшись взглядом в землю, почти не замечая окружающего мира. Внутри него царила та же гнетущая тишина, что и в его комнате. Он молча протянул извещение и паспорт женщине за стеклом, и та, так же молча, удалилась вглубь за стеллажами. Возвращаясь, она несла в руках один-единственный конверт. Тёмно-синий, глянцевый, без единого лишнего слова, он выглядел как приговор. Дружок сунул его в рюкзак, не глядя, и поспешил прочь, словно боясь, что конверт может взорваться у него за спиной.
Вернувшись в свою комнату, он щелкнул замком и, сев на кровать, с замиранием сердца принялся вскрывать послание. Это была уже знакомая матрешка. Первый конверт, второй, третий… Каждый следующий был чуть меньше предыдущего, каждый — с новой защитной голографической наклейкой, переливающейся на свету разными цветами. Наконец, в его руках оказался последний, внутренний конверт. Внутри не было ни сложных шифров, ни УФ-чернил. Лежала цветная распечатка. Дружок взял ее в руки и ахнул. На бумаге были изображены качественные, детализированные 3D-модели… его самого, сидящего на унитазе в самых нелепых и унизительных позах. Внизу казённым, уставным почерком было написано: «С лёгким паром, Барбоскин. Ваши подписчики творят чудеса. P.S. Шутка. Но ненадолго.»
По его телу разлилась жаркая волна стыда. Эти дурацкие модели были лишь верхушкой айсберга. Из памяти, словно из помойного ведра, полезли воспоминания о фан-анимациях, которые он когда-то видел в интернете: туалетный юмор, сцены, где он по сюжету описывал Лизу, или та сама пицца со слабительным… «Дырявый мяч… — с горькой, нервной усмешкой прошипел он, сжимая листок в кулаке. — Они что, читают мои мысли? Или просто издеваются, нащупав самое больное место?» Всё это мерзкое творчество абсурдным, но жутким образом пересекалось с его реальным, невымышленным позором перед ДПС, и эта насмешка от тех, кто имел над ним власть, жгла сильнее любого оскорбления.
Собрав волю в кулак, словно перед выходом на важный матч, он сунул паспорт и новенькое, еще пахнущее типографской краской удостоверение в карман джинсов и отправился по указанному в одном из предыдущих писем адресу. Казалось, с каждым шагом его зелёные кеды становятся тяжелее.
Место встречи оказалось обнесено высоким забором с колючей проволокой. КПП, часовой с каменным лицом. Досмотр на этот раз был жёстче и унизительнее прежнего.
— Ремень, кеды, носки — снять, — раздалась команда.
Он покорно выполнил, стоя босиком на холодном, шершавом бетоне. Охранник провёл ручным металлодетектором вдоль его тела, заставил поднять руки, раздвинуть пальцы на ногах.
— Штаны отогнуть. Футболку поднять.
Он чувствовал себя абсолютно голым и беззащитным, объектом холодного, бездушного изучения.
Пропуск щёлкнул в турникете, и он вошёл в пустое, гулкое помещение, похожее на ангар. Воздух стоял неподвижный и пыльный. Воцарилась тишина, настолько глубокая, что он услышал собственное сердцебиение. И эта тишина длилась считанные секунды.
Затем из-за спины на него навалилась тяжёлая тень. Не успел он опомниться, как двое коренастых фигур в чёрной форме с надписью «ОМОН» на бронежилетах, в чёрных же балаклавах, скрывающих лица, с ловкостью и жестокостью профессионалов, заломили ему руки за спину. Холодный металл наручников с неприятным, фиксирующим щелчком впился в кожу его запястий.
— Эй! Что вы делаете? Я же свой! — попытался он крикнуть, но его голос сорвался на фальцет. В ответ он почувствовал лишь более жёсткий залом руки, от которого в глазах потемнело. На голову ему натянули плотный тканевый мешок, пахнущий пылью и потом. Внутри стало душно, темно и невыносимо страшно. Он услышал лишь свои собственные прерывистые, панические вдохи и короткие, циничные усмешки бойцов.
— Коленки подогни, щенок, — кто-то грубо схватил его за ноги.
Новые щелчки, леденящие душу, прозвучали на его лодыжках, а затем, с какой-то издевательской, изощрённой изобретательностью, и на коленях, и на локтях, сковав и обездвижив всё его тело. Он был похож на куклу, опутанную стальными змеями.
— На самокат его, что ли? — усмехнулся один голос, грубый и хриплый.
— Тащи проще, — бросил другой.
Его грубо подхватили под руки и под колени и понесли, безжалостно тряся на каждом шагу. Голова билась о чью-то бронежилетку, в ушах стоял звон. В последний миг, перед тем как сознание окончательно поплыло от страха и нехватки воздуха, он успел увидеть краем глаза, из-под края мешка, ту самую чёрную, неумолимую надпись «ОМОН» на спине одного из бойцов.
Его втолкнули в какую-то машину, не машину, а, похоже, в фургон, и усадили на холодный, ребристый металлический пол. Двери захлопнулись с оглушительным лязгом. Через некоторое время, когда транспорт уже нёсся куда-то по неровной дороге, мешок с головы наконец сняли. Он жадно глотнул воздуха. За грязными окнами мелькали незнакомые поля, леса, какие-то заброшенные постройки. Телефона, конечно, в карманах не было. Дружок молчал, сжимаясь внутри от животного страха, но пытаясь сохранить остатки самообладания. «Это же полиция… Они не причинят мне вреда… Наверное», — твердил он себе как мантру, но в это верилось с трудом.
Единственными проблесками, нарушавшими монотонный ужас этой поездки, были редкие остановки на заправках. Ему ненадолго, под присмотром, снимали наручники с рук и под конвоем двух бойцов, не снимавших балаклав, вели в туалет. Стоять перед писсуаром, придерживая одной дрожащей рукой свой "орган", другой отгибая джинсы, под пристальными, не моргающими взглядами омоновцев и удивлёнными, а иногда и усмехающимися взглядами других посетителей — это было новое, невероятное дно унижения. Он краснел, отворачивался, смотрел в стену, но делал что must, понимая, что иного выхода просто нет.
От усталости, стресса, монотонного движения и духоты в фургоне он в итоге, как ни странно, задремал, скованный наручниками, в углу трясущегося железного ящика.
Очнулся он от резкой смены обстановки. Тряска прекратилась. Его вытащили из фургона, пронесли несколько метров и куда-то бросили. Он лежал на чём-то мягком, но неудобном. Медленно открыл глаза. Он был в незнакомой, абсолютно пустой студийной квартире с голыми бетонными стенами и пыльным полом. Его ошалевший взгляд упал на единственный предмет мебели — стул, где аккуратно, как в магазине, висела вся его одежда — от жёлтой футболки до трусов. И тут же, прямо напротив, он увидел свою же камеру, установленную на профессиональном штативе и направленную на него. На маленьком экране камеры горела зловещая, не оставляющая сомнений надпись: «ПРЯМОЙ ЭФИР».
Холодный, пронизывающий до костей ужас пронзил его. Он инстинктивно рванулся с того, на чём лежал (это оказался голый, грязный матрас), чтобы выключить камеру, схватить её, разбить, но тело не слушалось, скованное последствиями стресса и неудобной позы. И в этот момент, когда он попытался сдвинуться с места, он с ужасом ощутил под собой холодную, обширную и мокрую лужу. Он описался. Снова. теперь уже прямо во сне, под прицелом тысяч, десятков тысяч глаз. Стыд был таким всепоглощающим, что он на секунду просто закрыл глаза, желая исчезнуть.
В этот самый момент, словно по сигналу, дверь в квартиру открылась, и вошёл участковый в обычной, знакомой по району форме. Он с совершенно невозмутимым, будничным видом, словно заходил в гости к старому знакомому, протянул Дружку его телефон, гражданский паспорт, а также два новых — заграничный и служебный. Между страницами служебного паспорта торчал уголок до боли знакомого тёмно-синего конверта.
— Всё, свободен, — коротко, без эмоций бросил участковый, развернулся и вышел, оставив Дружка наедине с камерой, лужей позора и вселенским стыдом.
Дрожащими, ватными руками Дружок разорвал конверт-матрёшку, уже не удивляясь ничему. В последней, самой маленькой записке, был лаконичный и недвусмысленный текст: «Лети в заграничную страну. Без глупостей. Иначе быстро окажешься в тюрьме. И твои подписчики тоже. Куда именно — сообразишь. Загадка: «Страна, где заканчивается земля и начинается море Атлантического океана...».
У него не было выбора. Острая волна паники и стыда отхлынула, оставив после себя лишь леденящую, опустошённую ясность. Он лежал на матрасе, ощущая под собой холодную, липкую влагу, и смотрел в безжалостный объектив камеры. Алый светодиод «LIVE» горел, как раскалённая точка позора. Он понимал: всё уже случилось. Его голое, покрытое редкой шерстью тело, его унижение, его испачканные бёдра — всё это уже видели, всё это сохранили, и бороться с этим было бессмысленно. Он глубоко, с присвистом вздохнул, и странное, почти неестественное спокойствие опустилось на него. Он медленно, не спеша, поднялся с матраса, уже не пытаясь прикрыться руками или скрючиться. Пусть видят. Те, кому это было нужно, уже всё рассмотрели и так.
Он потянулся к стулу. Первым делом он взял свои трусы. Белые, простые хлопковые трусы. Он наклонился, и ему пришлось поднять сначала одну ногу, потом другую, чтобы надеть их. Кожа на бёдрах была липкой от высохшей мочи, и ткань неприятно прилипла к ней. Потом он взял джинсы. Тяжёлая, плотная джинсовая ткань. Он просунул одну ногу в штанину, потом другую, и, приподняв бёдра, с усилием натянул их на себя. Молния застегнулась с глухим, решительным щелчком, пуговица на поясе нашла свою петельку. Затем он взял свою жёлтую футболку с тремя косточками. Он на мгновение задержал на ней взгляд, словно прощаясь с её невинным прошлым, затем натянул её через голову. Ткань скрыла его торс. Последним он надел носки. Он сел на край злополучного матраса, поднял ногу, натянул носок, тщательно расправил его на пятке, проделал то же самое со второй ногой. И, наконец, его верные зелёные кеды. Он взял их в руки, ощутил знакомую шершавость ткани, затем натянул на ноги и зашнуровал медленно, тщательно, завязывая каждый бантик, как будто от этого простого действия зависела его дальнейшая жизнь.
Встав на ноги, полностью одетый, он почувствовал себя почти защищённым. Одежда стала его лёгкими, бумажными доспехами. Он подошёл к камере, посмотрел в чёрный глазок объектива и тихо, без истерики, почти шёпотом сказал: «Ребята, простите… это не я… это они… Мой канал сейчас точно забанят…»
Он не ошибся. Его прямой эфир, запечатлевший всё унижение, длился ещё несколько минут, после чего трансляция оборвалась. Попытка зайти в свой блог выдала холодную надпись: «Страница не найдена». Его канал был заблокирован. Паника, которую он с таким трудом подавил, снова начала подниматься в горле. Он остался один в чужом городе, без связи, с заблокированным основным источником информации и дохода, с паспортами на руках и приказом лететь в незнакомую страну.
Одевшись и обувшись, Дружок, опустошённый, выбрался на улицу. Он шёл, не видя ничего вокруг, пока запах жареного не вывел его к неприметному кафе. Улицы были до боли знакомы — он с удивлением и тоской узнал центр Костромы. Позвонить домой он не мог — телефон был чист, все контакты и пароли сброшены. «Технологии… — с горькой усмешкой вспомнил он ролики на YouTube, где журналисты с помощью одного планшета взламывали любой смартфон. — Один планшет, и ты — никто».
Благо, в кармане лежала неименная банковская карта. Он зашёл в кафе, заказал самый простой завтрак и съел его, глядя в одну точку. После еды он проверил социальные сети с помощью гостевого доступа — его везде заспамили прогнозами погоды от аккаунта МЧС, причём исключительно по Португалии и Испании. А главная страница ВК, к его изумлению, была украшена скриншотом с его же стрима — тем моментом, где он стоял на коленях перед камерой. Под снимком висел официальный комментарий Роскомнадзора: «Нарушений не выявлено». Это был сюрреализм высшей пробы.
Он вернулся в свою временную, стерильную тюрьму-квартиру, лёг на кровать, с которой предварительно снял мокрую простыню, и начал искать билеты. Прямых рейсов из Костромы в Португалию не было, только с двумя пересадками, и самый дешёвый вариант — через Стамбул, вылетал завтра ночью. Он забронировал его.
Перед ужином он, следуя устному указанию того же участкового, зашёл в поликлинику, сделал необходимые прививки и прошёл ещё один, беглый, но унизительный медосмотр. Поужинал в том же кафе, вернулся в квартиру, завершил наконец свой позорный стрим (который, как он обнаружил, кто-то сохранил и выложил на файлообменники), натянул свежее постельное бельё, нашёдшееся в шкафу, выпил чаю и рухнул на кровать в надежде, что сон принесёт забвение. Этот день был завершен, но увы его история с полицией ещё нет. Дружок долгое время не мог уснуть смотря в потолок и ворочась, а его голове крутились мысли о поездке в эту страну, грусть о том что его заблокировали и он даже не мог никому позвонить. Вернее он мог бы позвонить, но контакты были удалены сотрудниками полиции, а номера телефонов он не помнил.
-Да и кто блин ему так поверит сейчас мошенники только с неизвестных номеров звонят....- промелькнуло в голове Дружка и тот предпочел наконец закрыть глаза и вскоре вырубился.
Его день завершился теперь он был в новом месте и вновь далеко от всех, но его радовало что он хотя бы не в КПЗ опять оказался.