Авторы: ИнеСа Данелия и ЛариСа Черкашина.
21 августа 1836 года Пушкин пишет своё стихотворение «Памятник».
Как в те времена было модно, в конце творческого пути поэт писал стихотворение в жанре «Памятник», завершая свой путь, оценивая своё творчество, иногда восхваляя, обращаясь к Богу и музе, к грядущим поколениям. Подводя черту. Мода эта пошла от Горация, правда, ещё Ломоносов написал свой «Памятник», который являлся прямым переводом Горация. Приняли эстафету и продолжили Державин, Жуковский и другие.
Но современный русский читатель преклоняется перед «Памятником» Пушкина. Почему же Пушкин в свои 37 лет поспешил написать свой стих, находясь в самом расцвете своего таланта? Ответ напрашивается: ЗНАЛ?
Что знал и всю жизнь помнил поэт? История отсылает к 1819 году, когда юный Пушкин со своим лицейским товарищем заглянул к гадалке.
Знаменитая в те времена в столице немка Шарлотта Кирхгофф была известна своими точными предсказаниями. У неё побывали и Грибоедов, и Лермонтов, а также многие другие известные люди. Предсказания гадалки сбывались в точности. Увидев Пушкина, она заявила, что перед ней “непростая голова”, его ждёт великое будущее, он будет известен по всей Руси, проживёт долгую жизнь, если переживёт свои 37 лет. Ему надо остерегаться всего белого — «белая голова, белый человек, белая лошадь…». Надо заметить, что Пушкин был суеверен, учитывал все приметы и всю жизнь избегал эту «белой головы». Есть воспоминания современников:
Пушкин тому последнему мрачному пророчеству ворожеи верил и всеми силами старался его отвратить. Память Веры Нащокиной сохранила незнаемые мгновения жизни поэта:
«Он (Пушкин) сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в Петербург после ссылки, в каком-то городе был приглашён на бал к местному губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер проследовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. «Мне и совестно, и неловко было, - говорил поэт, - однако я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул».
В другой раз в Москве был такой случай. Пушкин приехал к княгине Зинаиде Александровне Волконской. У неё был на Тверской великолепный собственный дом, главным украшением которого были многочисленные статуи. У одной из статуй отбили руку. Хозяйка была в горе. Кто-то из друзей поэта вызвался прикрепить отбитую руку, а Пушкина попросил подержать лестницу и свечу. Поэт сначала согласился, но, вспомнив, что друг был белокур, поспешно бросил и лестницу и свечу и отбежал в сторону — Нет, нет, — закричал Пушкин, — я держать лестницу не буду. Ты — белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте!
По поводу тех пушкинских страхов есть прелюбопытная заметка Бартенева: «N. N. обращался к А. С. Хомякову за советом, как быть: «По городу ходит эпиграмма. Уж не вызвать ли Пушкина на дуэль?» «Что тебе за охота, — сказал ему Хомяков, — мало того что убьёшь Пушкина, да ещё он умирая, непременно скажет что погибает в одно и то же время и от белой головы, и от белой лошади (белого скота)». Разящее пушкинское перо остужало многие разгорячённые головы…
Приятель поэта Алексей Николаевич Вульф заверял: «Пушкин же до такой степени верил в зловещее пророчество ворожеи, что когда впоследствии, готовясь к дуэли с известным «Американцем», гр. Толстым, стрелял вместе со мною в цель, не раз повторял: «Этот меня не убьёт, а убьёт белокурый — так колдунья пророчила». И точно, Дантес был белокур».
Схожая история в несколько ином изложении: «По свидетельству покойного П. В. Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными мелочными обстоятельствами, он (Пушкин) выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне: в неприятельском лагере находился кто-то по имени Вейскопф (“белая голова”), и Пушкин говорил своему другу: «Посмотри, сбудется слово Немки, — он непременно убьёт меня!» Нужно прибавить, что настоящий убийца — действительно белокурый человек и в 1837 году носил белый мундир.
Есть логика жизни, а есть пути судьбы. Пушкин жил и помнил предсказания ворожеи. Но есть нечто сильнее логики жизни и путей судьбы.
Честь! Пушкин не смог пройти мимо унижений Натали. Ситуация начала выходить на путь кризиса 4 ноября 1836 г. В этот день был нанесён удар по чести поэта письмом, где анонимный автор назвал поэта «достойным диплома рогоносца». Такие же по содержанию письма получили и многие друзья Пушкина. Кто сочинил этот унизительный пасквиль до сих пор неизвестно. Скорее всего эта тайна лежит где-то в Париже. Пушкин был уверен, что автор — Луи Геккерн — приёмный отец Жоржа Дантеса, и отправил ему оскорбительное письмо.
Луи, не приняв унижения, обязан был стреляться. Оскорблённый он не мог защищать свою честь, так как согласно своему сану не имел права стреляться, поэтому на вызов ответил его приёмный сын Дантес.
Выход был найден «изящный» — Дантес сделал предложение старшей сестре Натали Екатерине Николаевне. Произошло примирение сторон, Пушкин принёс извинения перед Дантесом и приветствовал «бывать в семье». Однако, женившись, в начале января, Дантес открыто продолжал свои ухаживания в казарменной лексике. А тут ещё произошёл скандальный случай, когда Натали, придя к Идалии Полетике, столкнулась с ним лицом к лицу и он, угрожая застрелиться и держа пистолет наготове, требовал от неё отдаться ему. Натали удалось сбежать.
Это стало известно обществу, и тогда Пушкин написал оскорбительное письмо Геккерну и дуэль на Чёрной речке, у генеральской дачи Ланских в Каменноостровском лесу состоялась. В белом, заснеженном лесу, блондин-француз смертельно ранил солнце русской поэзии.
«Пал поэт, поборник чести, пал, оклеветанный молвой...» Прошли годы, десятилетия, века, а Пушкин — солнце русской поэзии шагает по миру. Более 200 памятников поставлено в мире в разных странах. Но самый любимый памятник Пушкина, скульптора Опекушина стоит в Москве.
Именно император Александр II повелел: памятник Пушкину должно воздвигнуть в Первопрестольной, «где монумент... получит вполне национальное значение». Что и свершилось: торжества, посвящённые его открытию, прошли в Москве. Правда, предстоящее празднество, приуроченное ко дню рождения поэта 26 мая, пришлось перенести в связи с трауром по императрице Марии Александровне.
Принц Ольденбургский немало порадел, чтобы в Москве, на Страстной площади встал в своей величественной простоте памятник Пушкину. В тот знаменательный день Петра Георгиевича чествовали как самого дорогого и почётного гостя.
Обращаясь к нему, городской голова Сергей Михайлович Третьяков, знаменитый меценат и коллекционер, произнёс прочувственную речь: «Приняв памятник этот в своё владение, Москва будет хранить его как драгоценнейшее народное достояние!..»
Славное торжество долго ещё помнилось москвичам. Под колокольный перезвон и гимн «Коль славен» (его грянули сразу четыре военных оркестра с хорами певчих) с памятника поэту спало покрывало, и... всех охватил небывалый восторг: раздались крики «Ура!», в воздух полетели цветы и шляпы. Достоевский и Тургенев, Аксаков и Островский, Майков и Полонский — весь цвет русской литературы — стали свидетелями и участниками незабываемого народного празднества. Многие гости и депутаты от всевозможных обществ имели в петлицах белые бутоньерки с золотыми инициалами: «А. П.»