– ...И чтобы непременно в партер, Анечка! Я в бельэтаже сидеть не буду, у меня от высоты голова кружится. Да и что я, не заслужила? Всю жизнь на Севера́х отпахала, – голос Златы Аркадьевны, маслянистый и тягучий, как сгущенка, заполнил собой всю кухню. – Посмотри афишу, там сейчас «Щелкунчик» должен быть. Классика!
Аня устало отставила тяжелую сумку. Руки гудели после суточной смены. Она только что вошла в квартиру, еще даже не сняв форменную куртку медсестры, а свекровь уже встречала ее в коридоре, кутаясь в плюшевый халат цвета фуксии.
– Здравствуйте, Злата Аркадьевна. Какой «Щелкунчик»? Ноябрь на дворе, до «Щелкунчика» еще дожить надо, – Аня стянула ботинки, чувствуя, как ноют ступни.
– Ну, не «Щелкунчик», так «Лебединое озеро»! Какая разница? Главное – в театр! Я уже сорок лет в приличном театре не была. А Сёмочка говорит, ты у нас культурная, ты достанешь.
«Сёмочка». Муж Ани, Семен, сидел тут же, на кухне, в своих трениках с вытянутыми коленками, и с аппетитом уплетал остывшие макароны по-флотски, которые Аня готовила еще позавчера, перед сменой. Он поднял глаза, виновато хмыкнул и тут же снова уткнулся в тарелку.
– Мам, ну Аня устала, видишь, – пробурчал он с набитым ртом.
– А что я такого попросила? – Злата Аркадьевна картинно всплеснула пухлыми руками, усыпанными недорогими, но блестящими кольцами. – Билет в театр! Я же не в космос прошусь. В конце концов, я мать твоего мужа. Месяц у вас гощу, а вы меня ни разу в свет не вывели. Стыдоба!
Аня прошла на кухню, открыла холодильник и поморщилась. На полке, где обычно стояли ее контейнеры с едой на смену, сиротливо лежала половинка лимона и засохший кусок сыра. Все остальное, любовно приготовленное и расфасованное, исчезло.
– Злата Аркадьевна, билеты в партер в наш Оперный сейчас тысяч пять стоят, если не больше, – Аня старалась говорить спокойно, но металлические нотки уже прорезались в голосе. Она была не из тех, кто молча сносит хамство, даже если оно прикрыто родственными связями. – У меня зарплата медсестры. У Семёна – таксиста. Мы не можем себе позволить билеты за пять тысяч.
– Ой, вот не надо мне сказки рассказывать! – взвилась свекровь. – Я знаю, сколько вы получаете! Сёмочка мне все рассказал! Тысяч сто на двоих-то точно выходит! А то и больше, ты же «левые» берешь? Ну, эти... как их... благодарности от пациентов.
Аня захлопнула дверцу холодильника так, что зазвенели банки.
– «Левых» я не беру. И не позволю вам меня в этом обвинять.
– Да что ты кипятишься! – Злата Аркадьевна перешла в наступление. – Я что, милостыню прошу? Я дело говорю! Ты жена, ты должна мужу и его матери досуг организовывать. А ты что? С работы пришла – лицо кислое, как этот твой лимон. Ни улыбки, ни приветствия.
Семен, наконец, доел и отодвинул тарелку.
– Ань, ну чего ты? Мама же просто в театр хочет.
– «Просто в театр»? – Аня повернулась к мужу. Его сытое, расслабленное лицо сейчас вызывало у нее только раздражение. – Сёма, мы договаривались, что мама приедет на неделю. Погостить. Идет четвертая неделя! Я четвертую неделю прихожу после суток в пустой холодильник, потому что Злате Аркадьевне требуется пятиразовое питание! И не макароны, которые ешь ты, а семга слабой соли и творожок «зерненый»!
– А что я должна, по-твоему, голодать? – не унималась свекровь. – У меня желудок больной! Мне диета положена! А ты мне вчера что сварила? Щи! Я от твоих щей всю ночь, извините, на горшке сидела!
– Щи были постные, на воде! – взорвалась Аня. – Потому что я устала покупать на свою зарплату вам деликатесы!
Конфликт назревал давно. Злата Аркадьевна приехала из своего маленького северного городка якобы «подлечиться». Но вместо походов по врачам она целыми днями лежала на диване в гостиной, смотрела сериалы и раздавала Ане указания.
Ее «гостевание» превратило налаженный быт в ад. Аня работала в хирургии. Работа тяжелая, нервная. Она привыкла приходить домой, в свою чистую, уютную «двушку», отдыхать в тишине. Квартира эта, к слову, досталась Ане от бабушки. Семен переехал к ней после свадьбы пять лет назад.
И вот этот Семен, который всегда так гордился тем, что «кормит семью», работая в такси «комфорт-плюс», почему-то совершенно не замечал, как его мать в буквальном смысле объедает их бюджет. Состязательность Семена работала только в одну сторону: он любил козырнуть, что принес за смену «чистыми» пять тысяч. Но он молчал, когда Аня показывала ему чеки из продуктового, где сумма за день переваливала за три тысячи – и все на «диету» для мамы.
– Значит, так, – Аня сняла куртку и бросила ее на стул. Она чувствовала, как дрожат руки от усталости и гнева. – Злата Аркадьевна. Билетов в театр не будет. Пятиразового питания с семгой – тоже. Моя смена окончена, я иду спать. А вы, Семен, – она посмотрела на мужа в упор, – будьте добры, сходите в магазин. В доме нет ни хлеба, ни молока. И решите, пожалуйста, вопрос с билетом для вашей мамы. Обратным.
Она развернулась и пошла в спальню, не слушая возмущенного вопля, который донесся ей вслед:
– Бессердечная! Неблагодарная! Я тебе сына вырастила, а ты!.. Сёма, ты посмотри на нее! Она меня гонит!
Семен пришел в спальню через час. Аня лежала лицом к стене, притворяясь спящей. Он постоял над кроватью, тяжело дыша, и сел на край.
– Ань. Ты это... зря так.
Аня молчала.
– Она же моя мать.
Молчание.
– Ну, съела она твой творог... Ну, попросила билет... Что, обеднеешь? Я заработаю.
Аня резко села на кровати.
– Ты?! Ты заработаешь? Сёма, ты когда в последний раз коммуналку платил? За эту квартиру? Я плачу! Ты когда в последний раз в холодильник заглядывал не для того, чтобы оттуда что-то взять, а чтобы положить? Твоя мама за три недели съела столько, сколько мы с тобой за два месяца не съедаем! Она требует к себе отношения, как в санатории ЦК. А я – не прислуга.
– Да она просто... пожилой человек! – Семен начал злиться. Его ревниво-состязательная натура не терпела, когда его тыкали носом в бытовые траты. Он «главный», он деньги приносит. А то, что эти деньги тут же уходят на бензин, детали и его собственные «мужские» посиделки с друзьями, он предпочитал не считать.
– Она не пожилой человек, она – манипулятор, – отрезала Аня. – И хитрая интриганка. Ты думаешь, я не слышу, как она своей сестре по телефону жалуется, что я ее голодом морю? Как она твоим двоюродным братьям намекает, что я тебя под каблук загнала?
– Прекрати! – рявкнул Семен. – Не смей так о моей матери!
– А ты не смей на меня орать в моем доме! – не выдержала Аня. – Я сказала. Или она живет по нашим правилам – то есть, ест то, что едим мы, и не требует от меня, пришедшей после суток, мыть ей фрукты, – или она уезжает.
Семен побагровел.
– Ах, вот как? Ты меня... Ты... Да я...
Он схватил с тумбочки ключи от машины и выбежал из комнаты. Хлопнула входная дверь.
Аня осталась сидеть в тишине. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Она не плакала. Она чувствовала ледяную, стальную ярость. Она не позволит превратить свой дом в проходной двор и кормушку для хитрой тунеядки.
Следующие дни превратились в позиционную войну. Злата Аркадьевна демонстративно вздыхала, проходя мимо Ани. Она картинно пила валокордин, оставляя пузырек на самом видном месте на кухонном столе. Семену она жаловалась на «приступы» и «третирование».
Аня держала оборону. Она покупала ровно столько еды, сколько нужно было им с Семеном. Гречка, куриная грудка, овощи. Свекровь заглядывала в кастрюли, кривила губы и демонстративно шла к себе в гостиную, где «давилась» черствым хлебом, громко жалуясь на это по телефону сестре.
Семен метался. Он злился на Аню за «негостеприимство» и на мать – за то, что та ставит его в неловкое положение. Его «главенство» в семье, основанное на том, кто больше зарабатывает, дало трещину. Оказалось, что Анина зарплата медсестры, хоть и была меньше его «грязного» дохода, была стабильной и вся шла в семью, в то время как его заработки были плавающими и по большей части уходили «на сторону».
– Анечка, ты бы хоть печеночного паштета маме купила, – заискивающе попросил он как-то вечером, отведя жену в коридор. – Она же любит. У нее давление скачет от этой гречки.
Аня в этот день была особенно измотана. У них в отделении лежал тяжелый пациент после ДТП, всю ночь бегали, ставили капельницы, боролись за его жизнь.
– Сёма, ты знаешь, что такое пролежни? – тихо спросила она.
– Чего? – не понял он.
– Пролежни. Это когда человек лежит, и у него ткани отмирать начинают. Вот я сегодня восемьдесят килограммов этого человека полночи переворачивала каждые два часа, чтобы у него этих пролежней не было. Одна. Санитарка не вышла. А потом твой пациент, которому я задницу мою, плюет мне в лицо, потому что ему больно. Я прихожу домой, а твоя здоровая, как бык, мама, которая на Севере́ отработала не в шахте, а в бухгалтерии, требует у меня паштет? Сходи и купи. Вот, возьми, – она протянула ему пятьсот рублей из своего кошелька.
Семен отшатнулся, как от пощечины. Деньги он не взял.
– Ты... ты что себе позволяешь? Ты попрекаешь меня куском?!
– Я попрекаю тебя не куском, Сёма. А тем, что ты не видишь разницы между «погостить» и «сесть на шею». Твоя мама – не немощный старик. У нее своя квартира в Сыктывкаре, которую она, кстати, прекрасно сдает, пока живет здесь на всем готовом. Она получает пенсию. Почему я должна ее содержать?
Это был удар ниже пояса. Про сдаваемую квартиру Семен жене не говорил.
– Откуда ты...
– Злата Аркадьевна сама проболталась, когда сестре хвасталась, – усмехнулась Аня.
Семен молча ушел на кухню.
Вечером разразился финальный скандал. Аня вернулась с покупками, разбирала сумки. Злата Аркадьевна, как обычно, кружила рядом, заглядывая в пакеты.
– Опять кефир? Анечка, я же просила ряженку! И не эту, а «Домик в деревне»!
– Что было, то и купила, – буркнула Аня, убирая пакеты в холодильник.
– И что, мне теперь опять голодной сидеть? – заныла Злата. – Сёмочка, ну ты посмотри! Я же не прошу икры черной!
И тут Аня увидела. На столе, рядом с сахарницей, лежал ее флакончик «Йодомарина». Она всегда покупала его, чтобы поддерживать щитовидку – работа нервная, экология в городе так себе. Она точно помнила, что оставляла его в шкафчике в ванной. Но дело было не в этом. Флакончик был пуст. А еще утром там была почти половина.
– Злата Аркадьевна, – Аня взяла пустой пузырек. – Вы зачем это выпили?
– Что? – свекровь невинно захлопала глазами.
– «Йодомарин». Здесь было почти пятьдесят таблеток. Вы их все выпили?
– Ну, я думала, это витаминки... для сердца... – Злата Аркадьевна начала пятиться.
– Витаминки?! – Аня знала, что такое передозировка йода. Это не шутки. – Это гормональный препарат! Вам сейчас «скорую» вызывать надо, промывание делать!
– Ой, не надо «скорую»! – взвизгнула Злата. – Я боюсь!
– Сёма! – крикнула Аня.
Семен выскочил из комнаты. Увидев пустой пузырек и перекошенное лицо матери, он все понял.
– Мам, ты зачем?!
– Я думала, она меня отравить хочет! – вдруг заголосила Злата Аркадьевна. – Она мне лекарства подсовывает!
Аня на секунду остолбенела от такой наглости.
– Я?! Я вам подсовываю?! Да вы сами его из ванной утащили! Сёма, быстро! Два пальца в рот, пусть желудок промывает, пока не всосалось! И угля, активированного пачек пять!
Следующий час прошел в хаосе. Злату Аркадьевну тошнило в таз, она рыдала и причитала. Семен бегал с водой и углем, белый, как стена.
Когда все немного улеглось и свекровь, обессиленная, рухнула на диван, Аня подошла к Семену.
– Завтра же. Чтобы ее здесь не было.
– Аня, но она же...
– Она чуть себя не угробила! А виноватой выставила бы меня! Ты это понимаешь? Она бы сказала, что я, медсестра, ее «отравила»! Сёма, я не буду жить с этим человеком под одной крышей. Или я, или она.
Семен посмотрел на жену. На ее бледном, уставшем лице сейчас была такая стальная решимость, что он понял – это не пустые угрозы. Она не кричала. Она вынесла приговор.
Он посмотрел на мать, которая тут же прикрыла глаза и начала изображать «умирающего лебедя». И впервые за этот месяц он почувствовал не жалость, а брезгливое раздражение. Вся эта театральщина, вся эта ложь...
– Хорошо, – глухо сказал он. – Я куплю ей билет. Завтра.
Злата Аркадьевна тут же открыла один глаз.
– Предатель! – прошипела она. – Родную мать...
– Спи, мам, – устало махнул рукой Семен и ушел на кухню курить.
Аня пошла в свою комнату и впервые за месяц заперла дверь на шпингалет.
Злата Аркадьевна уезжала через день. Семен отвез ее на вокзал. Прощание было скомканным. Свекровь дулась, Аня демонстративно ушла на смену пораньше, чтобы не видеть ее сборов.
Вечером Семен вернулся домой. В квартире было непривычно тихо. Не работал телевизор в гостиной, не пахло валокордином. Семен прошел на кухню. Аня сидела за столом и пила чай.
Он сел напротив. Молчали.
– Злишься? – наконец спросил он.
– Я устала, Сёма, – ответила Аня.
– Прости, – выдавил он.
Аня подняла на него глаза. Он не смотрел на нее. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе.
– Ладно, – сказала она. – Проехали.
Но она знала, что не проехали. Семен показал свою слабость, свою неспособность защитить ее от манипуляций собственной матери. А Аня... Аня поняла, что она может рассчитывать только на себя.
Она сделала глоток чая. Тишина казалась оглушительной. И почему-то эта тишина не радовала…