– Ты должна! Ты слышишь меня, Юля? Должна!
Этот крик расколол тишину маленькой кухни, как топор раскалывает мерзлую поленницу. Юля вздрогнула, и ложка с борщом замерла на полпути ко рту мужа.
Юра медленно опустил ложку, вытер губы и поднял тяжелый взгляд на мать. Галина Игоревна стояла в дверях, вцепившись костлявыми пальцами в дверной косяк. Ее лицо, обычно такое умильно-страдальческое, сейчас исказилось злой, требовательной гримасой.
– Мама, ты о чем? – Юра говорил спокойно, но в его голосе прорезался металл. Он работал охранником в крупном торговом центре, и умение сохранять ледяное спокойствие при любых бурях было его профессиональным навыком.
– Я о справедливости! – выкрикнула Галина Игоревна, переводя пылающий взгляд на невестку. – Я сына тебе вырастила, ночей не спала, здоровье положила! А ты? Ты живешь в хоромах, а мать родная по чужим углам скитается! Ты должна прописать меня в этой квартире!
Юля поперхнулась. Борщ в тарелке мгновенно остыл, как и все внутри нее. «Хоромы». Их двухкомнатная «хрущевка», доставшаяся ей от бабушки, в которой они только-только закончили косметический ремонт, скрипя зубами откладывая с ее зарплаты регистратора и Юриной охранной получки.
– Галина Игоревна, – Юля начала тихо, стараясь держать себя в руках, – у вас же есть своя квартира. Однокомнатная, но своя.
– Это конура! – взвизгнула свекровь. – Там дышать нечем! А мне нужен уход, свежий воздух! Я женщина больная! Юра, ты сын или нет? Почему ты позволяешь ей... – она ткнула пальцем в Юлю, – так со мной разговаривать? Я требую прописки!
Юля работала в регистратуре районной поликлиники. Это был ад на земле. Ежедневный поток озлобленных, больных, несчастных людей, каждый из которых считал, что она лично виновата в его геморрое, очередях и плохой погоде. Она научилась держать лицо. Она улыбалась, когда хотелось выть, и говорила: «Минуточку, я уточню», когда хотелось заорать: «Да идите вы все!».
Она копила это напряжение неделями. Она была как туго сжатая пружина. Муж это знал. Юра всегда говорил: «Юленька, ты у меня пороховая бочка. Главное – вовремя фитилек тушить».
Сейчас фитилек догорел.
– Пошла вон, – сказала Юля. Так тихо, что Галина Игоревна даже переспросила.
– Что-что, деточка?
– Пошла. Вон. Отсюда. – Юля медленно поднялась из-за стола. Ее обычно покорное, уставшее лицо окаменело. – Вы в своем уме? Какая прописка? Это моя квартира! Мо-я! Бабушкина! Вы здесь никто!
Галина Игоревна от такого отпора опешила, но лишь на секунду. Она была мастером манипуляций. Она тут же схватилась за сердце, закатила глаза и начала тяжело оседать на пол, придерживаясь за косяк.
– Ох... Сердце... Приступ... Убиваешь мать... Юра, сынок...
Юра даже не дернулся. Он спокойно доел ложку борща, отодвинул тарелку и встал.
– Мама, прекрати концерт. Ты прекрасно знаешь, что с сердцем у тебя все в порядке. Кардиолог на прошлой неделе что сказал? «Как у космонавта».
Он подошел к матери, взял ее под локоть и аккуратно, но очень настойчиво повел в прихожую.
– Мы не будем здесь никого прописывать. Это квартира Юли. Я здесь сам прописан, потому что я ее муж. А у тебя есть свое жилье. Разговор окончен.
– Ах так! – Галина Игоревна мгновенно исцелилась. Ее щеки залил багровый румянец. – Значит, эта... эта регистраторша тебе дороже матери? Я так и знала! Приворожила! Опоила!
– Мама! – рявкнул Юра так, что стекла в серванте звякнули. – Еще одно слово про мою жену, и ты забудешь, как сюда входить. Я понятно объясняю?
Он распахнул входную дверь. Галина Игоревна, фыркая и вытирая несуществующие слезы, вылетела на лестничную площадку.
– Вы еще пожалеете! – донеслось уже от лифта. – Ты мне обязана, Юля! По гроб жизни обязана! Я на тебя управу найду!
Дверь захлопнулась. Юра повернул ключ в замке два раза.
Юля стояла посреди кухни, ее трясло. Мелкая, противная дрожь. Она посмотрела на недоеденный борщ, на стол, на котором лежала раскрытая квитанция за коммуналку.
– Юр, – прошептала она, – что это было?
Юра подошел, обнял ее за плечи. От него пахло морозной улицей и его неизменным одеколоном «Армейский».
– Это, Юленька, была разведка боем. Мама что-то задумала. Не бери в голову. Я с тобой.
– Она же не отстанет... – Юля уткнулась ему в форменную рубашку. – Она теперь жизни не даст.
– А мы и не дадим. – Юра поцеловал ее в макушку. – Пойди приляг. Ты с суток, уставшая. А я посуду домою.
Юля кивнула. Она знала, что Юра ее защитит. Но она также знала, что Галина Игоревна – не тот человек, который отступает. Это было только начало.
На следующий день в регистратуре был сущий кошмар. Начало сезона гриппа. Телефоны разрывались, очередь вилась змеей до самого выхода. Юля, с красными от недосыпа глазами, механически щелкала мышкой, выдавая талоны и отвечая на бесконечные «Мне только спросить».
Около полудня в окошке регистратуры возникло знакомое лицо. Зоя Михайловна, соседка свекрови с третьего этажа. Божий одуванчик с цепкими, злыми глазками.
– Юлечка, деточка, здравствуй! – пропела она, игнорируя очередь позади. – А я к терапевту. Что-то давление скачет.
– Здравствуйте, Зоя Михайловна. Паспорт, полис, – механически ответила Юля.
– Ой, Юлечка, – соседка понизила голос до трагического шепота, но так, чтобы слышала вся очередь. – Что ж вы с Галиной-то Игоревной так... Она же плачет, не переставая. Говорит, из дома выгнали, бедняжку. Сердце у нее прихватило, «скорую» вызывали ночью. А все из-за прописки этой...
Юля почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а потом ударила в щеки. Вся очередь, состоявшая в основном из таких же пенсионерок, как Зоя Михайловна, мгновенно навострила уши.
– Зоя Михайловна, – ледяным тоном сказала Юля, – у Галины Игоревны есть своя квартира. Никто ее не выгонял. Ваш талон к Смирновой, кабинет 203, в 14:30. Следующий!
– Бессовестная! – громко прошипела Зоя Михайловна, отходя. – Мать мужа из-за квартиры со свету сживает!
– Да уж, – поддакнула какая-то женщина в пуховом платке, – дожили. Старикам никакого уважения.
Юля стиснула зубы. Она чувствовала себя так, словно ее публично высекли. Весь оставшийся день она ловила на себе осуждающие, брезгливые взгляды. Галина Игоревна начала свою игру. Она пустила сплетни по самому больному месту – по соседям и пенсионерам, главной силе районной общественности.
Вечером Юра пришел с работы черный.
– Она звонила мне в ТЦ. «На рабочий», —сказал он, не раздеваясь. – Плакала в трубку. Рассказывала, что ты ей в борщ что-то подсыпаешь, чтобы отравить. Начальник охраны косо смотрел. Еле отмазался, сказал, что мать не в себе.
Юля села на пуфик в прихожей.
– Юр... А зачем ей это? Ну, прописка? У нее же есть квартира. Что это ей дает?
– Я не знаю, – нахмурился Юра. – Я тоже не понимаю. У нее с квартирой все чисто, приватизирована. Может... она ее продать хочет?
– А жить где? У нас? – ужаснулась Юля.
– Вот! – Юра стукнул кулаком по ладони. – Она хочет продать свою, а деньги... кому-то отдать. А самой переехать к нам. На твою жилплощадь.
– А кому отдать? – не поняла Юля. – У нее же кроме тебя...
– Зоечка, – сказал Юра, и лицо его помрачнело еще больше. – Племянница ее любимая. Дочка сестры покойной. Вертихвостка эта.
Юля вспомнила Зоечку. Яркая, вульгарная девица, которая вечно была в каких-то долгах, кредитах и сомнительных историях. Галина Игоревна в ней души не чаяла, в отличие от родного, «слишком правильного» сына.
– Значит, она хочет продать свою квартиру, чтобы закрыть долги Зоечки, а нас... потеснить? – Юля почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. – Потеснить в моей квартире?
– Похоже на то, – кивнул Юра. – Ладно. Держим оборону. Никакой прописки. Никаких «пожить».
Но Галина Игоревна не была бы собой, если бы сдалась. Через неделю она сменила тактику. Она перестала звонить и приходить. Она затаилась. Юля почти начала расслабляться, но Юра был напряжен. «Затишье перед бурей, Юль. Маму я знаю».
Буря грянула в субботу. У Юли был выходной, и она решила съездить на дачу.
Дача – это было ее святое. Маленький щитовой домик на шести сотках, оставшийся от ее родителей. Это была ее отдушина. После смрада поликлиники, вечных жалоб и скандалов, она приезжала туда, вдыхала запах флоксов и укропа, копалась в своих грядках и чувствовала, что живет.
Была ранняя весна, конец апреля. Снег только-только сошел, земля была влажная, пахла прелой листвой и надеждой. Юля приехала обрезать розы и посмотреть, как перезимовала клубника. Она как раз раскрывала свой любимый куст плетистой розы «Фламентанц», думая о том, что надо бы подкормить ее мочевиной для хорошего старта, как калитка скрипнула.
На пороге стояла Галина Игоревна. Не одна. Рядом с ней стояла тетя Зина, двоюродная сестра Юриного отца. Почтенная дама, которую вся семья считала непререкаемым авторитетом.
Юля замерла с секатором в руке. Это была тяжелая артиллерия.
– Здравствуй, Юля, – сухо поздоровалась тетя Зина, оглядывая участок цепким взглядом. – А мы вот, проведать. Галочка совсем исстрадалась.
– Здравствуйте, – Юля выпрямилась. Перчатки, испачканные в земле, она так и не сняла. – Чай будете?
– Не до чая нам, – отрезала тетя Зина. Они прошли и сели на старую деревянную скамейку. Галина Игоревна тут же достала платок и приложила к глазам.
– Юля, – начала тетя Зина тоном прокурора. – Мы приехали по-родственному. Ты поступаешь не по-людски. Галя – мать твоего мужа. Она его вырастила. Она имеет право на уважение и уход в старости.
– Тетя Зина, ее никто не гонит. У нее есть квартира, – устало повторила Юля.
– Что та квартира! – вмешалась Галина Игоревна, всхлипывая. – Клоповник! А я боюсь одна... Вдруг мне плохо ночью станет, а стакан воды подать некому!
– Юля, – продолжала тетя Зина, не обращая внимания на причитания. – Семья – это святое. Ты вошла в нашу семью. Ты должна уважать наши устои. Галя просит малости – прописать ее. Чтобы она чувствовала себя уверенно. Чтобы знала, что у нее есть угол, где ее досмотрят.
– Но это мой угол! – взорвалась Юля. Ее пружина снова разжималась. – Почему я должна поступаться своейквартирой?
– Потому что ты – жена! – отчеканила тетя Зина. – А она – мать! В наше время невестки свекровям ноги мыли и воду пили! А ты...
– А я не в вашем времени! – заорала Юля, швыряя секатор на землю. – Я не буду мыть никому ноги! Я работаю как проклятая в этой регистратуре, чтобы всякие бабки, вроде вас обеих, на меня грязь лили! Я прихожу домой – там свекровь концерты устраивает! Я приезжаю на свою дачу – вы и тут меня достали!
– Ах ты, хамка! – взвилась тетя Зина.
– Да, хамка! – Юля шла на них, сжимая грязные кулаки. – Убирайтесь! Обе! Вон с моей дачи!
– Юра! Ты посмотри на нее! – Галина Игоревна вскочила, ища глазами сына, но сына не было.
– А Юру не трогайте! Он единственный нормальный человек в вашем гадюшнике! Убирайтесь!
Тетя Зина, побагровев, подхватила под руку Галину Игоревну, и они, извергая проклятия, попятились к калитке.
– Ты еще пожалеешь, Юля! – крикнула Галина Игоревна, уже с улицы. – Раз ты так за свои хоромы держишься... Раз тебе эта квартира дороже семьи... Ты у меня еще и дачи этой лишишься! Ты меня поняла? Не будет у тебя ни квартиры, ни дачи! Попомни мое слово!
Калитка с силой захлопнулась.
Юля осталась стоять посреди участка. Ее трясло. Угроза была прямой и явной. Она не знала, что свекровь имела в виду, но чувствовала – это не пустые слова. Галина Игоревна перешла в наступление по всем фронтам.
Она посмотрела на свой недорезанный куст розы. Весенний ветерок качнул ветку. Юля подняла секатор. «Нет, – подумала она, вытирая грязной перчаткой злые слезы. – Дачу я тебе не отдам. Никому не отдам»…