Во Франции XVI века опаснее всего было не родиться бедной, не сказать лишнего на балу и даже не споткнуться на глазах у короля.
Опаснее всего было — влюбиться не в того.
Изабель де Лимей обладала всем, о чём мечтала придворная фрейлина: красотой, умом и тем самым светом, который замечали даже под тяжёлым кружевом.
Выглядела она не как послушница при Екатерине Медичи, а как актриса, случайно забредшая на репетицию государственной драмы.
Она смеялась, пока другие вздыхали, и умела делать реверанс так, будто это был вызов.
Но при дворе Генриха II смех фрейлины звучал не как музыка — а как щёлканье затвора. Здесь улыбка могла стоить карьеры, взгляд — свободы, а поцелуй — целой династии. Особенно если этот поцелуй принадлежал принцу крови, а не какому-нибудь пажу.
Екатерина Медичи тогда уже не была просто вдовой — она стала женщиной, к которой обращались не за милостью, а за судьбой. Её слово решало, кто будет блистать при дворе, а кто — каяться в монастыре.
И когда Изабель впервые заговорила о любви, Екатерина только улыбнулась:
«Ах, любовь… как мило. Главное, чтобы не в неудобный дом».
А Изабель — она просто перепутала двор с миром, где чувства ещё что-то значат.
Часть 1. Фрейлина с солнечным нравом
Если бы Изабель де Лимей родилась столетием позже, она бы непременно стала актрисой — красивой, умной и слегка непредсказуемой.
Но в XVI веке с таким набором качеств путь у девушки один — на придворную службу.
Родилась Изабель около 1535 года в старинной дворянской семье Лимей из Перигорда — провинции, где виноград созревает быстрее, чем интриги.
Отец её, Жан де Лимей, сеньор де Бомон, был человеком небогатым, но уважаемым, а мать отличалась редким для эпохи образованием и, как говорили, приучила дочь читать латинские сентенции так же легко, как придворные — разносить сплетни.
Юная Изабель попала ко двору в окружение Екатерины Медичи — тогда ещё вдовствующей королевы и неофициальной хозяйки Франции.
Флорентийка с любовью к символам и системе, Екатерина выстраивала свой двор как шахматную доску, и фрейлины были её фигурами — лёгкими, блестящими и смертельно опасными при правильном ходе.
Изабель оказалась среди тех, кто со временем получит название «летучего отряда» — группы фрейлин, обученных искусству вести разговор, слушать мужчин и вовремя замолкать.
Идея Екатерины была проста: если мужчины всё равно говорят глупости, пусть делают это рядом с её девушками — так хоть будет польза для государства.
Среди холодных северных красавиц Изабель выделялась южным темпераментом: говорили, она смеялась «глазами и плечами». Любила яркие ткани — алые, золотистые, даже лиловые, что считалось дерзостью.
По описаниям современников, у неё были «волосы цвета спелой пшеницы и взгляд, в котором трудно было отличить наивность от расчёта».
Именно поэтому Екатерина заметила её сразу:
«Такие девицы, — сказала она, — приносят радость и хлопоты в равной пропорции.»
При дворе Изабель быстро выучила главные правила: никогда не перебивать кардинала, никогда не доверять комплименту, и если королева улыбается — это не значит, что она довольна.
Но ей все равно казалось, что жизнь при дворе — это праздник, куда она приглашена не зря. Она ещё не знала, что музыка здесь всегда обрывается прежде, чем перестают танцевать.
Часть 2. Принц Конде
В придворных хрониках любовь и политика почти всегда сидят за одним столом, и одна из них обязательно с ножом.
Когда Изабель де Лимей впервые встретила Людовика де Бурбона, принца Конде, она вряд ли думала, что это и есть тот самый нож.
Было это около 1562 года, в Лувре, на одном из приёмов, где Екатерина Медичи собирала своих фрейлин «для украшения дипломатического ландшафта».
Конде приехал с миссией примирения — во Франции как раз начинались первые гугенотские волнения, и королева-мать надеялась уговорить протестантского принца не лить масла в костры.
Принц был не молод — за сорок, но энергичен, с живыми глазами, которые слишком часто задерживались на Изабель. Он любил говорить о совести, Боге и политике, но делал это с выражением, при котором любой католик терял бдительность. Изабель слушала, и впервые в жизни ей стало скучно от интриг — потому что всё остальное вдруг стало казаться декорацией.
Они начали встречаться украдкой, как это обычно делают люди, уверенные, что судьба любит смельчаков.
Поначалу Екатерина смотрела на роман благосклонно: Конде был важной фигурой, и иметь на него влияние через фрейлину — идея стратегически блестящая. Пока Изабель шептала принцу о чувствах, во дворце шептали, что она работает на корону.
Но любовь редко умеет быть инструментом — чаще она ломает саму музыку.
Когда стало ясно, что всё вышло из-под контроля и Изабель ждёт ребёнка, Екатерина мгновенно поменяла тон. Тот самый холодный взгляд, который мог заставить замирать министров, теперь был обращён на девицу из Перигорда.
— Мадемуазель, — сказала королева тихо, — вы слишком буквально поняли выражение «служить Франции».
Слухи, как водится, побежали быстрее гонцов. Кто-то утверждал, что Конде обещал жениться (что само по себе звучало как анекдот), другие — что он всё отрицал.
Но факт остался фактом: Изабель оказалась в центре громкого скандала, и Екатерина решила, что один пример полезнее десяти моралей.
Часть 3. Суд и замужество
В придворных хрониках не так уж часто встречается слово «милосердие» рядом с именем Екатерины Медичи.
Но когда речь шла о фрейлинах, она предпочитала юридическую точность эмоциональной импульсивности.
Скандал с Изабель де Лимей грозил обернуться политическим позором — не потому, что девушка согрешила, а из-за того, с кем она это сделала.
Принц Конде, будучи вождём гугенотов, и без того раздражал католическую знать, а теперь ещё и фрейлина королевы — под его покровом! Даже для Парижа, где двор жил на пересечении морали и хроники происшествий, это было чересчур.
Екатерина действовала безупречно: первым делом — допрос; вторым — «добровольное признание» (как тогда называли согласие не возражать); третьим — отправка в монастырь временного характера.
Там Изабель родила сына. Имя отца в документах, разумеется, отсутствовало.
Но королева не собиралась ломать молодую жизнь — просто переписала сценарий. Через два года, когда страсти улеглись, Изабель вывели из монастыря и… выдали замуж.
Женихом стал Сципион Сардини, богатый тосканский банкир и надёжный человек из круга Медичи. Историки по сей день спорят, была ли это награда за молчание или страховка от рецидива, но союз оказался на редкость удачным: деньги, титулы, влияние и дом, где можно спать спокойно. Сардини был старше, но умен и не склонен к допросам.
Говорят, он однажды сказал Екатерине:
— Ваше величество, я не ревнив, я бухгалтер. С моими средствами любая дама может быть безупречно добродетельна.
Изабель стала мадам Сардини, хозяйкой Отеля Сципион в Париже и хозяйкой положения. Она умела быть благодарной, но не покорной — на придворные маскарады больше не ездила, но новости из дворца всё ещё получала быстрее, чем почтовые голуби.
Екатерина же, глядя на удавшийся «перевод в другой отдел», однажды заметила:
— Иногда лучший способ наказать женщину — дать ей безупречную репутацию.
Часть 4. Последняя улыбка Изабель
Судьбы при французском дворе не исчезали — они растворялись, как чернила на солнце.
Имя Изабель де Лимей упомянуто во многих мемуарах XVI века, но всегда — на полях, между большими событиями и чужими амбициями.
О её ребёнке писали разное.
В хрониках значится, что мальчика тайно отдали на воспитание в одну из провинциальных семей, возможно, под покровительством самого Конде — слишком опасно было оставлять ребёнка с «фрейлиной с компроматом».
Некоторые утверждали, что юноша позже поступил на службу к герцогу Анжу — и никто уже не вспоминал, чьей крови он был.
Так эпоха поступала со всеми лишними: просто меняла фамилию.
А Изабель…
Она прожила удивительно долго для своего века — почти до семидесяти пяти лет. Сципион Сардини умер раньше, оставив ей немалое состояние и свободу распоряжаться им как угодно — редкий случай, когда вдовство было не наказанием, а привилегией.
Она больше не появлялась при дворе, но по Парижу ходили слухи, что королева-мать всё же поддерживала с нею переписку — короткую, без подписи, на тонкой флорентийской бумаге.
В одном из таких писем Екатерина будто бы написала:
«Вы слишком умны, чтобы быть несчастной. А я слишком стара, чтобы быть счастливой.»
Когда Екатерина умерла в 1589 году, Изабель зажгла свечу у себя в Отеле Сципион — и сказала служанке:
«Вот и королева ушла. Как всегда — без шума, но так, что эхом отдастся во всей Франции.»
Она дожила до начала нового века — в Париже уже строили первые особняки в стиле Генриха IV, а мода на исповедников сменилась модой на философов.
И если бы кто-то спросил её, жалеет ли она о прошлом, Изабель, наверное, бы ответила:
«Жалеть — это тоже форма тщеславия. А мне хватило одной формы, когда я носила придворные платья.»
Она умерла в 1609 году, окружённая слугами и розами, и в завещании велела похоронить себя в платье цвета вина, «чтобы Господь не подумал, будто я пришла просить прощения».
У неё остались дети — несколько ветвей, которые не попали в хроники, зато пережили саму Францию Валуа.
Их фамилии исчезли, но в парижских регистрах по-прежнему значится дом Сардини — там, где когда-то фрейлина королевы зажгла свечу и сказала:
«Вот и королева ушла.»