Это не научный атеизм. Это не доказательство того, что Бога нет. Это — констатация того, что вера в христианского Бога перестала быть жизненной силой, формирующей культуру, мораль, сам воздух эпохи. Бог стал музейным экспонатом. Безопасной абстракцией. Нравственным императивом без онтологической основы.
И вот тут начинается самое пикантное. А когда это произошло? Не тогда ли, когда схоласты превратили живого Бога Авраама, Исаака и Иакова — в «Перводвигатель» Аристотеля? Не тогда ли, когда откровение стало «естественной теологией», а личная вера — набором рациональных доказательств?
Бог, которого можно «доказать» как теорему — уже мертв. Он становится частью философской системы, а не живым присутствием. Это первая смерть — смерть в умах богословов.
Вторая смерть случилась, когда Церковь стала Министерством души. Когда живой, дышащий духом протеста против фарисейства Христос был помещен в золотую клетку догматов, канонов и обрядов. Когда встречу с Ним заменили на правильное оформление документов. Лютер, восстав против этой системы, по сути, констатировал: «Бог в ваших церквях умер. Он не здесь». Он попытался воскресить Его в сердце верующего. Но и это, как мы знаем, породило новые догмы (и почти опустошило Европу в религиозных войнах).
Третья, и, пожалуй, самая решительная смерть — это смерть от рук самих верующих. Та самая, о которой с удивительной проницательностью писал еще Достоевский. Когда Бог превращается в гаранта морального миропорядка, в «доброго дедушку», который обязан наградить добрых и наказать злых. Такой Бог — всего лишь функция, слуга человеческих представлений о справедливости. А когда эта функция перестает работать — когда праведники гибнут в концлагерях, а тираны процветают — в такого Бога действительно невозможно верить. Он умирает не потому, что Его нет, а потому, что Он оказался не таким, каким мы Его придумали.
И вот мы приходим к страшному выводу. Ницше был прав не как атеист, а как богослов. Он понял, что Европа убила не Бога как такового, а своего Бога.
Что же остается? После этой смерти — пустота. То, что Ницше называл «нигилизм». И это — единственно честная позиция после крушения прежних оснований. Нельзя сделать вид, что ничего не случилось. Нельзя, как та толпа на площади, продолжать вести себя так, будто Бог на своем месте.
Но — и вот тут я позволю себе не согласиться с нигилистом из Базеля — эта смерть может быть не концом, а началом. Не воскресением старого, мертвого Бога концепций и систем, а встречей с чем-то совершенно иным. С Богом живым, который является не как ответ, а как вопрос. Не как утешитель, а как призыв. Не как гарант смысла, а как тот, кто требует от человека самому творить смысл в этом опустевшем мире.
Возможно, подлинная вера начинается только там, где заканчиваются все наши «боги» — все наши проекции, все наши надежды на небесную канцелярию. Там, где человек остается один на один с тишиной, с абсурдом, с собственным страхом — и вопреки всему, делает шаг вперед. Не потому, что его ждет награда, а потому, что это — единственное достойное действие в мире, где «Бог умер».
Так был ли прав Ницше? Да, безусловно. Он показал на труп в центре европейской цивилизации. Но он ошибался, думая, что это — конец истории. Это могло быть и приглашением к совсем другому, гораздо более трезвому и ответственному разговору. Разговору, который только начинается.
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!
Ваш
Молчанов