На площадке кинофестиваля "Маяк" в преддверии одной из самых ожидаемых премьер 2026 года — фильма "Буратино" — Андрей Золотарев рассказал в интервью ТАСС о том, как создавался новый образ деревянного мальчика, почему не стоит подстраиваться под тренды и как в кино по-прежнему все решает не конъюнктура, а талант
— Поскольку мы находимся на фестивале актуального российского кино "Маяк", какое кино сегодня можно считать актуальным для России и какие у нас приоритеты в индустрии?
— Я не люблю "тренды". Их задают либо государство, субсидируя нужные темы, либо продюсеры, выбирая безопасные направления. Эти взгляды не всегда совпадают. Авторы — третья сторона: если им близко то, чего хотят фонды или продюсеры, отлично. Хуже, когда человек пытается вписаться в чужой тренд, который ему неинтересен. Поэтому актуальность — понятие личное для каждого. Но я убежден, что мы должны заниматься тем, что нам действительно интересно.
— На каком этапе, на ваш взгляд, сейчас находится российская киноиндустрия?
— На сложном. Нам непросто, но нас поддерживают. Нельзя сказать, что мы одни на этом пути. Этот год я бы не назвал удачным ни для платформ, ни для кино. Мощных проектов стало сильно меньше по сравнению с прошлыми годами. Но я знаю, что в производстве они есть, и уверен, что в следующем году мы сможем выйти на другой уровень.
— Фильм "Буратино" по вашему сценарию — один из самых ожидаемых проектов 2026 года. Как вы работали с наследием советской экранизации?
— Конечно, она была референсом. Когда ты делаешь что-то подобное, ты все время оборачиваешься на людей, которые реализовывали это до тебя. Главное — не делать это конъюнктурно, специально, а позволить себе делать это эмоционально. Мы эмоционально опирались и на фильм Нечаева, и на оригинальную сказку про Пиноккио, и на литературную обработку Алексея Толстого, но мы дали себе полную свободу. Оказалось, что если взглянуть на эту историю ракурсно, то можно увидеть много моментов, которые ты раньше не замечал.
— Ракурсно?
— Да, нам нужно было выбрать свою оптику. Сюжетно мы полностью повторяем оригинальную историю. Но внутри нее мы нашли новые темы, те, которые были заложены изначально. Например, тема сепарации, которую раньше, в рамках волшебного приключения, не затрагивали. Это история отца-одиночки и ребенка, который, будучи инфантильным, выходит в мир, а реальность оказывается совсем не такой волшебной и безопасной. В общем, довольно взрослая тема.
— Вы испытывали чувство ответственности перед авторами прошлых версий?
— Ответственность есть, ее мы несем в первую очередь перед своей совестью. Худшее, что может случиться, когда ты делаешь новый виток, — это угождать тому, кто делал это до тебя. В этих отношениях есть только мы и зритель. На автора мы обернемся естественным образом. Мы начали этот проект, потому что чувствуем эмоциональную связь с материалом. Новая экранизация может стать поводом пересмотреть старое кино. Мои дети, например, смотрят ремейки, и, если им нравится, возвращаются к оригиналу.
— То есть экранизации и ремейки индустрии нужны?
— Нельзя сказать, что мы в них нуждаемся или что они нужны больше, чем оригинальные или детские истории. У последних, например, есть особая логика: каждые 10 лет вырастает новое поколение, которое не видело старых картин. Поэтому обновление неизбежно. Во многом мы делаем ремейки потому, что нам хочется показать культовые истории своим детям так, чтобы они заинтересовались.
— Как вы сохраняли баланс, чтобы не опошлить и обновить оригинальную историю?
— Если ты — конъюнктурно настроенный человек, ты опошлишь что угодно. Отсутствие таланта видно на экране.
Мы его не подталкивали, мы создали его и предложили обстоятельства для него, а управляет героем он сам. Решать за него не в наших правилах.
— Вы ранее рассказывали, что работаете над сериалом о высокотехнологичной медицине. В чем главная сложность этого проекта и на какой он стадии?
— Я очень горю этим сериалом. Не совру, если скажу, что это самый трудный сценарий с точки зрения консультационных механизмов, потому что в проекте речь идет о разных областях медицины. Самое сложное — совместить драматургию и медицинскую реальность, потому что они друг другу противоречат. Но именно это и интересно. Что касается этапа производства — прямо сейчас в ноутбуке у меня лежат эти серии, я пишу эту историю, почти дописываю. Мы ведем переговоры с режиссером, которого хотим ангажировать. Очень надеюсь, что это будет прорывной проект.
— Почему вас так увлекают медицинские процедуралы (сериалы о какой-либо профессиональной сфере — прим. ТАСС)?
— Это сценарная страсть, потому что эта тема ставит зрителя и героя на краю пропасти. Жизнь и смерть — это то, что волнует всех людей. Из-за того, что это острая тема, на рынке ее очень много. Но меня волнует, что все эти работы похожи друг на друга. Мы в проекте нашли интересную оптику.
— Где хотели бы провести съемки?
— Мне кажется, что многие даже не знают, какие у нас в стране есть больницы. Я был поражен, когда пришел в "Белоостров" (высокотехнологичный многопрофильный медицинский комплекс в Ленинградской области — прим. ТАСС), — ощущение, что это не больница, а пятизвездочный отель. Если нам разрешат снять там, мы бы сделали это с удовольствием. Съемки в больнице сложны из-за строгих санитарных правил. Мы попробуем договориться, но важно, чтобы все прошло без ущерба для работы заведения.
— Вы уже упомянули, что снимать на такую тему —значит конкурировать с большим количеством других проектов. Как собираетесь бороться с конкуренцией?
— Я с ней бороться не собираюсь, я просто сделаю лучше. Мы хотим обновить тему, затронуть философские вопросы жизни и смерти, показать реальную жизнь врачей — их отношения и быт… Из таких на первый взгляд мелочей рождается подлинная жизнь больницы.
— О чем эта история?
— Главные два персонажа сериала "Персонал" — врач в возрасте, скептически относящаяся к технологиям, которая вынуждена работать в высокотехнологичной больнице и принять предложение стать заведующей отделением хирургии, и молодой вундеркинд, уверенный, что будущее медицины за ИИ, но отрицающий социальную часть врачебного дела. Их конфликт и есть основа этой истории. У меня уже есть дримкаст, но раскрыть его я пока не могу.
— Какие темы будут определять кино в ближайшие 10 лет?
— Я думаю, что вслед за международным трендом мы будем очень активно интегрировать нейросети, но не в написании сценариев. Киноиндустрия сильно изменится в ближайшие годы — мы переходим на ту стадию, когда мы становимся операторами.
Это повлияет не на жанры, а на количество материала и на зону конкуренции. В киноиндустрии будет засилье нейросетевых фильмов, и победит только маркетинг, только те, кто сможет доказать, что они как бренд существуют на рынке, привлекают зрителей и на постоянной основе выдают качество. Потому что последнее в условиях ИИ очень быстро сойдет на нет.
— Американский режиссер Оливер Стоун недавно сказал, что нейросети еще не дошли до того уровня, чтобы снять полнометражное кино, ваши мнения здесь расходятся.
— Смотря про какое применение нейросетевого контента мы говорим. Действительно есть некоторая проблема (для людей это скорее радость) — мы биологически так заточены, что когда мы смотрим на лицо человека, любые изменения в его мимике мы видим и чувствуем подсознательно. Нет ничего более точного, чем определение эмоций ребенка взглядом матери. Нейросеть не может повторить это.
По этой причине, когда мы смотрим короткие видео, сделанные нейросетями, вопросов не возникает. Когда же речь идет про длинный фильм, мы начинаем испытывать неловкость уже через полторы-две минуты, потому что подсознание говорит нам: "Это фейк". С этим бороться очень сложно. Поэтому анимацию ИИ быстро заполонит. Что касается полноценной передачи опыта через кино, это произойдет немного позже с развитием и комбинированием технологий.
— Вы сказали, что нейросети не могут писать сценарии. Почему так считаете?
— Потому что ИИ не может заниматься драматургией. Нейросеть компилирует, и ей нужны правила, чтобы существовать. В драматургии правил нет. Теории, которая объясняла бы, как писать, не существует, есть только та, которая позволяет ретроспективно оценивать уже готовый текст.
— Поговорим про "Трудно быть богом" и о построенной декорации для сериала на территории кинопарка "Москино". Как зарождалась столь масштабная экранизация братьев Стругацких?
— Я очень загорелся этой идеей, потому что это одна из моих любимых книг детства, я фанат Стругацких. Того, что проект вырастет до таких масштабов, не ожидал никто. Этот проект очень энергозатратный, но очень важный для всех нас. На то, что сделать его так, чтобы нам не было стыдно, уходит много нервов и сил, и мы надеемся, что зрителям понравится.
— Вносите правки в сценарий по ходу съемок?
— Правки бывают, но они незначительны. Иногда обсуждаем с актерами какие-то мелочи прямо на месте. В основном я езжу на площадку, поскольку в "Трудно быть богом" я появлюсь в кадре, у меня будет камео, впервые не как журналист.
— В чем актуальность этого масштабного проекта сейчас?
— Объяснить людям, не знакомым с книгой, о чем она, очень трудно. Мы надеемся, что этот проект поможет людям вернуться к повести. Мы не ставим такую задачу, это приятный побочный эффект кино: после экранизаций издательства переиздают книги, к историям растет интерес. Я уверен, что и "Трудно быть богом" переиздадут.
— Сейчас часто говорят, что онлайн-платформы вытесняют кинотеатры. Так ли это?
— Нет, не вытесняют. Это похоже на разницу между просмотром футбольного матча по телевизору и живым присутствием на стадионе — эмоции совсем другие. Поход в кинотеатр конкурирует не с платформами, а с другими видами досуга.
Есть и биологический момент: экран в кинотеатре закрывает наш угол зрения на большее количество процентов, поэтому мозгу проще погружаться в историю. Ни один домашний телевизор этого не даст.
— Недавно вышел мюзикл Жоры Крыжовникова "Москва слезам не верит. Все только начинается". Что думаете о возвращении этого жанра на экраны?
— Мюзикл — огромный соблазн для автора. Песня в фильме не только украшение, но и драматургический прием: она растягивает экранное время, дает возможность рассказать больше. Мы в киноиндустрии исполняем сложный танец на маленькой картонке, жанр мюзикла позволяет эту картонку расширить, и нам становится проще, в этом смысле мюзикл — это огромный соблазн. Я понимаю, почему Жора выбирает этот жанр: он любит его и честно делает свою работу. Он не следует тренду на продюсерское кино, на уровне Жоры трендов не существует.
— Есть ли сейчас молодые профессионалы, которые действительно способны изменить индустрию?
— Сейчас в кино приходит поколение амбициозных ребят. Раньше, чтобы попасть в профессию, нужно было иметь не только талант, но и огромную амбицию буквально посвятить ей жизнь. Если человек хотел не только заниматься творчеством, но и обеспечивать семью, ему было сложно. Как бизнес кино работает не слишком эффективно: длинный производственный цикл, сложный рынок, постоянные колебания. Поэтому амбициозные люди часто уходили в другие сферы. Сейчас все изменилось. Появились понятные социальные лифты, образовательные институты, и уже после первого курса студенты начинают работать на серьезных проектах. Это качественно меняет индустрию.
— Над какими еще проектами вы работаете сейчас?
— К сожалению, о большинстве пока не могу говорить — все под NDA. Из открытого — работа над "Стариком Хоттабычем". Мы закончили сценарий, сейчас занимаемся правками и уже готовы к съемкам. У нас невероятный режиссер Никита Власов. Я очень люблю, когда у режиссера много энергии. Никита как раз такой. Работать с ним — одно удовольствие.