Все могло ограничиться не только флиртом, но портье не пустил девушек в гостиницу.
В октябре 2025 года бывший защитник ЦСКА, «Динамо», «Спартака» и «Эспаньола», а ныне бизнесмен Андрей Мох в преддверии своего 60-летия дал большое интервью обозревателям «СЭ» Юрию Голышаку и Александру Кружкову в рамках рубрики «Разговор по пятницам».
После окончания карьеры в 1999 году Мох остался жить в Испании, работал помощником тренера Педро Браохоса в хихонском «Спортинге» и клубе «Реал Хаен», учился на тренерских курсах, но в итоге занялся бизнесом. В отрывке ниже — рассказ Моха о «пружинках», Валентине Бубукине и юношеской сборной СССР.
Бубукин
— В ЦСКА жизнь свела вас с Валентином Бубукиным, первым юмористом нашего футбола.
— О-о-о, Валентин Борисович! Более позитивного человека я не встречал. Главным он бы вряд ли мог работать, а второй тренер — идеальный. Если Морозова в команде побаивались, то Бубукина, наоборот, обожали. Добродушный, все с шутками-прибаутками. На вопрос: «Как дела?» — обычно отвечал: «Как у арбуза. Живот растет, а кончик сохнет». В другой раз после выходного поинтересовался у Юры Шишкина: «Что нового в пансионате? Пружинка-то была?» Намекая на близость с девушкой — там же кровати с панцирными сетками.
— «Пружинки», надо думать, случались регулярно?
— Да уж. Чтобы не вдаваться в подробности, проиллюстрирую короткой историей. В манеже закончилась тренировка, поехали обратно на Песчаную. У метро «Сокол» заметили девчонок. Подошли, разговорились. В какой-то момент предложили: «Может, посидим где-нибудь?» — «Давайте. А где?» — «Да у нас, в пансике». В ту же секунду они не просто изменились в лице — отшатнулись: «Не-е-ет, туда точно не пойдем. Наслышаны о вашем пансике». Вот такая о нем по району гуляла слава.
— Занятно.
— Одна из наших любимых точек в те годы — кафе «Молодежное» на улице Горького. Злачное место. А в 1984-м я получил приглашение в юношескую сборную, которая готовилась к чемпионату Европу. Тренер — Сергей Мосягин. Морозов меня порекомендовал. Вызвали в Новогорск на контрольный матч с «Торпедо». Там был опытный нападающий — Кобзев. Поручили его опекать.
— Справились?
— Да. Потом Валера Новиков передал мне разговор Морозова и Мосягина. «Как Мох»? — «Кобзева сожрал!» Так я попал в заявку на Евро. Заскочил в последний вагон — до старта оставалось всего-ничего. Но в ФРГ, куда сборная улетала через пару дней, меня не взяли.
— Почему?
— Не успели визу оформить. Тем временем ЦСКА возвращается с выездного матча. Самолет приземляется на военном аэродроме в Чкаловском. Морозова встречает «Волга», а команда с Бубукиным едет на базу. Что было дальше, рассказываю со слов ребят. В 23.30 автобус катит по улице Горького, Валентин Борисович смотрит в окно и видит, как я выхожу из того самого кафе. Провожая изумленным взглядом, громко произносит: «Мы думали, Мох в ФРГ за сборную играет, а он по ночной Москве разгуливает». Не знал, что я без визы.
— Сообщил о ваших похождениях Морозову?
— В том-то и дело, что нет! Не заложил! Эпизод, который говорит о человеческих качествах Бубукина. Кстати, благодаря ему я однажды тысячу рублей выиграл — еще тех, советских!
— Каким образом?
— Был у него любимый фокус. В ЦСКА предлагал кому-нибудь из новичков: «Я встаю в раму, а ты с линии вратарской наносишь 20 ударов подряд. Быстро-быстро! Спорим, что все 20 не забьешь?» Ребята соглашались — и неизменно проигрывали.
— В чем секрет?
— Сейчас дойдем. Уже в «Динамо» я рассказал об этой истории Кирьякову, он не поверил. Поспорили. Говорю Харину: «Твоя задача — после каждого удара молниеносно ставить мяч на линию». Сам натягиваю перчатки, иду в ворота. Серега легко забивает, я даже дернуться не успеваю. Кладет и кладет. Димка смеется: «Моня, ты вляпался». Но на девятом ударе тупо прыгаю в угол, угадываю и отбиваю.
— Браво!
— Кирьяков чертыхается, команда ржет. Появляется Семен Альтман, главный тренер. Харин объясняет: «Киря решил с Моней поспорить...» — «На что?» — «На тысячу». Семен Иосифович качает головой: «Один дурак, второй подлец».
— Кирьяков-то деньги отдал?
— Да. Фишка в чем? Если бить с паузой — понятно, у вратаря шансов нет. А тут между ударами максимум две секунды. Ты еще и подгоняешь: «Давай-давай!» При таком раскладе вероятность промаха возрастает. Но с Добровольским я бы связываться не рискнул. Кирьяков же не настолько техничный.
Переростки
— С юношеской сборной СССР в 1984-м вы заняли второе место на Евро, а через год — четвертое на чемпионате мира. Самая яркая фигура в той команде?
— Иванаускас по прозвищу Ваня. Татарчук. Ну и Кеташвили, который из нашего состава раньше всех дебютировал в высшей лиге. Он вообще за две сборные играл — 1964-го и 1965 года рождения. Хотя сам, как говорят, 1963-го, ха-ха!
— Переростков в советском футболе хватало.
— Особенно на Украине и на Кавказе. Там любую метрику могли выправить. Я в нашей сборной был одним из самых молодых. А 80 процентов — «переделанные». Кому-то год срезали, кому-то полтора. Разве что в Кужлеве из «Спартака» и Савченко из «Нистру» сомнений нет. За остальных не поручусь. Начиная с того же Иванаускаса и заканчивая вратарем Кутеповым.
— Вы-то чистый?
— Напишите так — собеседник улыбнулся и промолчал. Лучше расскажу вам историю, о которой никто из журналистов не знает. 1985-й, завершается сбор в Чехословакии. Мосягин говорит: «Ребятки, до чемпионата мира месяц. Забываем о развлечениях, девушках, выпивке. Думаем исключительно о футболе!» Типично советское наставление. В тот же вечер с Художиловым выходим из отеля — две чешки стоят, на нас поглядывают.
— Симпатичные?
— Вполне. Еще и по-русски понимают. Мы к ним, ля-ля-тополя. Дальше прогулка по парку, держась за руки. Такой легкий флирт... Возможно, им бы не ограничилось, но в гостиницу провести девчонок не удалось. Портье не пустил.
— Какая досада.
— Тогда в Чехословакии, как и в Союзе, с этим было строго. Пока бродили, не заметили, как наступило десять вечера. А в девять нужно быть в номере. Вся команда жила на третьем этаже, только Колотовкин на втором. Ассистент Мосягина прошелся по комнатам — нас нет. К Сереге почему-то не заглянул. Мы, вернувшись, узнали об этом и предупредили: «Если что — сидели у тебя».
— Прокатило?
— Наутро перед вылетом собрание. Мосягин: «Мох, где ты был вчера в 21.00?» — «У Колотовкина. Он подтвердит». Серега кивает: «Да-да...» Мосягин, не дослушав: «А должен был в своем номере находиться! Все, отчислен!»
— А Художилов?
— Про него ни слова. Он-то, в отличие от меня, в сборной считался основным. Наверное, Мосягин хотел подстегнуть команду, показать на моем примере, что надо соблюдать дисциплину. Но ребята во главе с Чедия, капитаном, меня отбили.
— Как?
— От Праги до Москвы — три часа. Весь полет они уговаривали Мосягина меня не выгонять. Ближе к посадке тот смягчился. Вот так по глупости я чуть не пролетел мимо чемпионата мира.
— Самый веселый в той сборной?
— Кеташвили. Настоящий грузин — азартный, непосредственный. Над ним вечно подшучивали. Как-то в Новогорске, толком не размявшись, выбегает на поле, бьет по воротам. Вдруг кто-то говорит: «Сильнее можешь?» Гела хватает мяч, бум — вколачивает. Его снова подзуживают: «А еще сильнее?» Он разбегается, со всей дури бу-бух — и через секунду корчится от боли. Надрыв задней поверхности бедра. Смех и грех.
— Вы Савченко упомянули. Он же самоубийством покончил?
— Да. Странноватый парень. Уже в юности были проблемы с головой. Есть люди, которые напиваются — и в них просыпается агрессия. А Савченко даже трезвым клинило. Ни с того ни с сего начинал быковать. В команде его сторонились. И в сборной, и в ЦСКА, когда из «Нистру» призвали. Доигрывал он в Молдавии, потом на ставки подсел. По слухам, это и повлияло, что в 43 покончил жизнь самоубийством.
Казарма
— За что вас Морозов в спортроту сослал?
— Я небольшую травму получил. В разгар тренировки Юрий Андреевич крикнул: «Мох! Почему вперед не бежишь?» Я ответил: «Нога болит». Он аж раздулся от злости, заорал: «Все, в сапоги!» Тогда на Морозова обижался, а теперь понимаю — на его месте так же бы поступил. Нечего молодому борзеть.
— Как в казарме жилось?
— Нормально. Никто меня не трогал. В шесть утра подъем — и я сразу уходил на Песчанку. Там целый день болтался. Тренировка, обед, к вечеру возвращался в казарму. В этой же роте служил сын Евгения Моргунова. Папа по блату пристроил — тот вообще не спортсмен.
— Кто еще из футболистов через казарму прошел?
— Шмаров и Иванаускас. Валера в том сезоне в первой лиге лучшим бомбардиром стал. Но не пожелал подписываться на лейтенанта, решил в родной «Факел» вернуться, вот и стеганули. Ваня тоже домой рвался. В «Жальгирисе» его уже ждали, пообещали квартиру, машину, хорошую зарплату. Морозов узнал — и напоследок отомстил. Месяца полтора в ожидании дембеля Иванаускас в кирзовых сапогах и шинели открывал ворота на КПП.
— А вы сколько в спортроте торчали?
— Неделю. Отыграл в Баку за дубль, потом всю ночь в гостинице с Гречневым в картишки дулись. Утром построение. Внезапно объявляют: «Мох и Гречнев — под основу».
— В запас?
— Да. Основной состав в день матча прилетел, двух футболистов не хватало. В середине второго тайма даже на замену вышел. Картины не испортил, и Юрий Андреевич амнистировал.
— Вы сказали: «Мне стыдно перед тренерами». Речь о Морозове?
— В том числе. Я и огрызался, и во время дружеских посиделок плохо о нем отзывался. Мол, такой-сякой, постоянно орет, в футболе ничего не понимает. Хотя от Морозова всегда получал по заслугам. Я косячил — он наказывал. Ну и какие вопросы?
— Действительно.
— При этом работать с ним было очень тяжело. Всё через крик. Дядька не просто суровый — авторитарный. На чем и в «Зените» погорел, и в ЦСКА. Зато Садырин, которого брали вместо Морозова, вожжи маленько отпускал, и обе команды, собранные Юрием Андреевичем, приводил к чемпионству. А еще мне стыдно перед Шапошниковым. Я же был один из инициаторов сдачи игры «Гурии» в 1988-м.
— О, знаменитая история.
— Я невоцерковленный, но в храм периодически захожу. Ставлю свечки за упокой не только родных и друзей, но и Сергея Иосифовича. Вспоминаю его добрым словом, благодарю. Именно он взял меня в ЦСКА пацаненком, затем из «Карпат» вытащил. Все не было случая публично перед ним извиниться, так сделаю это сейчас через «СЭ».