Глава 3: Игра в приближение
Махачкала раскрывалась перед Аидой постепенно, слой за слоем, как сложный, но увлекательный учебник. Первоначальный оглушающий шум большого города начал дробиться на отдельные звуки: неторопливый гул проспекта, отдаленный гудок поезда, крики торговцев на рынке, наполнявшие воздух пряными и сладкими ароматами. Она научилась ориентироваться в этом лабиринте, находить короткие пути от общежития к университету и обратно, открыла для себя несколько тихих, уютных мест, где могла укрыться от посторонних глаз и подумать.
Этими убежищами стали небольшие кофейни, где горький, бодрящий запах свежесваренного эспрессо смешивался со сладким духом пахлавы и рахат-лукума. Здесь, за маленьким столиком у окна, наблюдая за спешащими по своим делам людьми, Аида чувствовала себя частью чего-то большого и динамичного. Другим ее пристанищем была библиотека. Ее торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом перелистываемых страниц и скрипом стульев, стала для нее священной. Здесь она не просто училась; она составляла стратегию.
Ее проводником и невольным тактическим советником стала Зарема. Жизнерадостная, болтливая, с неиссякаемым запасом энергии и обширнейшим кругом знакомств, она была идеальным ключом к двери в закрытый мир Руслана. Благодаря ей Аида перестала быть просто «той самой умной горянкой с задней парты». Теперь она была «своей» в его орбите, тихим наблюдателем, который изучает повадки редкого и опасного зверя.
Она анализировала его не с восторгом влюбленной школьницы, а с холодной расчетливостью разведчика. Она быстро поняла, что лесть и подобострастие вызывают у него лишь скуку и легкое презрение. Его уважение нельзя было купить или выпросить; его можно было только заслужить, причем на его условиях. Он ценил остроумие, смекалку и, как ни парадоксально, дерзость, но только подкрепленную реальными знаниями. Она заметила, что его надменная, ледяная маска на мгновения спадала, когда речь заходила о двух вещах: о делах его отца, Аслана, которые он, видимо, знал досконально, или о чем-то, что он считал по-настоящему интеллектуальным вызовом.
Однажды вечером, в той самой кофейне, Зарема, разглядывая меню, невзначай обмолвилась, словно сообщала о прогнозе погоды: «А знаешь, твой Руслан — сын того самого Аслана. Того, про которого все говорят. Говорят, он, кстати, старый друг твоего отца, Сулеймана. Еще с молодости, кажется».
Мир для Аиды на секунду замер, остановился, а затем завертелся с бешеной скоростью. Это была не просто случайность, не просто забавное совпадение. Это была судьба. Закономерность, вписанная в саму ткань мироздания. Это открытие стало для нее последним, решающим пазлом, который идеально лег в картину ее будущего. Теперь ее стремление, ее любовь — для себя она уже решалась называть это чувство именно так — казались ей не дерзким, почти греховным побегом от судьбы, а, напротив, ее законным наследством, предначертанным самой провиденцией. Это снимало с ее чувства последние следы сомнения и придавало ей невероятную уверенность.
Она начала применять свои знания на практике, превращая теорию в оружие. Во время споров на семинарах по политэкономии она уже не робела, а вступала в дискуссию, парируя его циничные замечания о «теории, оторванной от жизни» железной логикой и подкрепленными цифрами и фактами аргументами. Она видела, как в его холодных, прозрачных глазах сначала вспыхивала искра удивления, затем — легкое раздражение, а потом — медленное, неохотное, но уважительное внимание. Он начал воспринимать ее как равного оппонента, а не как объект для насмешек.
Он стал первым кивать ей при встрече в коридорах университета. Иногда, проходя мимо, он мог бросить короткую, колкую, но уже беззлобную реплику. А однажды, после лекции, он сам подошел к ней и спросил ее мнение по одному сложному вопросу, связанному с их проектом. Для Аиды каждое такое мгновение было маленькой, но драгоценной победой. Она собирала эти моменты, как редкие жемчужины, и бережно складывала их в шкатулку своего сердца, строя из них целый дворец — дворец своих надежд и иллюзий, где они были уже не просто студентом и студенткой, а Русланом и Аидой — сильной, прекрасной, идеальной парой, будущим, о котором она мечтала.
«Он как эти горы, что видны из моего окна в Гимрах, — думала она, украдкой наблюдая за его профилем, пока он о чем-то спорил с Мурадом. — Со стороны — холодный, неприступный, отбрасывающий длинную, пугающую тень. Кажется, что к нему не подступиться. Но если найти тропинку, ту самую, единственную, невидимую для других, можно подняться на самый верх. И там, на вершине, ты увидишь солнце. И это солнце будет светить только для меня. Я почти нашла эту тропинку».
Она гуляла по вечернему проспекту, и мириады городских огней кажется ей гирляндами, развешанными в честь ее будущей победы. Воздух был напоен сладким, почти осязаемым чувством близкого триумфа. Он был рядом, он разговаривал с ней, он видел в ней не просто девушку, а личность, ум, который он был вынужден уважать. Ей казалось, что до его сердца, до их общего, прекрасного будущего, остался всего один, последний, решительный шаг. Она стояла на пороге, и нужно было лишь сделать небольшое усилие, чтобы переступить его.
---
Глава 4: Признание брату
Выходные в Гимрах всегда возвращали Аиду в иное временное измерение. Здесь время текло не стремительным городским потоком, а медленно, величаво, как высокогорная река, огибающая древние скалы. Оно измерялось не лекциями и семинарами, а движением солнца по небосводу, криком орла в вышине и звоном колокольчика у шеи пасущейся овцы. Воздух, холодный и острый, пах дымом очага, влажной землей после недавнего дождя и полынью. А по ночам, когда небо становилось черным-черным, на него высыпали мириады звезд — таких ярких, близких и ясных, что, казалось, можно было дотронуться до них рукой, если забраться на самую высокую крышу аула.
Именно под этим ослепительным, немым звездным хором она и сидела на старой, отполированной до блеска временем и телами деревянной лавке во дворе своего дома. Рядом, раскачивая массивный, покрытый пылью дорог ботинок, сидел ее старший брат Магомед. Его молчаливое, спокойное присутствие всегда было для нее главной опорой, незыблемым фундаментом, на котором держался ее мир. Он был тем, кто всегда стоял между ней и подчас суровой непреклонностью отца, ее щитом, защитником и самым верным советчиком. В его присутствии она всегда чувствовала себя в безопасности.
Именно эта тихая, глубокая уверенность в нем и переполнявшее ее до краев, требовавшее выхода чувство заставили Аиду нарушить вечерний покой, нарушить ту умиротворяющую тишину, что царила между ними.
«Магомед, — начала она, и голос ее, звонкий и чистый в горном воздухе, дрогнул, выдавая все ее внутреннее напряжение и волнение. — Я должна тебе кое-что сказать. Очень важное».
И она выложила ему все. Как на исповеди. О Руслане. О его холодной, почти скульптурной красоте, похожей на утренний иней, покрывающий скалы, — прекрасной, но недолговечной и обжигающе-холодной. О его недосягаемости, которая с самого первого дня стала для нее не преградой, а вызовом, разжигающим азарт и желание покорить. О том, как он, наконец, начал замечать ее, выделять из толпы, ценить ее ум и силу характера. Она говорила страстно, с горящими глазами, с жаром, рисуя словами ослепительную картину прекрасного, почти сказочного будущего, которое ей виделось.
«Он сын Аслана! — воскликнула она, как будто это было магическое заклинание, способное снять все возможные преграды и сомнения. — Ты только подумай! Они дружны с нашим отцом, они знают друг друга с молодости! Разве это не судьба? Разве это не самый ясный знак свыше? Все сошлось так идеально!»
Потом она посмотрела на брата умоляющим взглядом, в котором смешались вся ее надежда, вера и отчаянная мольба. «Поговори с отцом, прошу тебя. Ты же знаешь, как он тебя слушает. Построй мосты. Намекни... осторожно, о возможности сватовства. Скажи, что он из хорошей семьи, что это будет крепкий, выгодный союз. Папа примет твой совет, я знаю».
Магомед слушал ее, не перебивая. Его лицо, обычно спокойное, доброе и немного усталое, оставалось непроницаемым, как поверхность горного озера в безветренный день. Он знал Аслана. Не понаслышке. Он знал его железную, несгибаемую волю, его непреклонный, а порой и жестокий нрав, его умение добиваться своего любой ценой. И он видел, с каким благоговением, с каким почти религиозным пиететом его сестра, всегда такая гордая, независимая и умная, говорит об этом мальчике из города. И это зрелище вызывало в нем не радость и не умиление, а глухую, нарастающую, как предгрозовой гул, тревогу. Он видел не любовь, а ослепление, не реального человека, а созданный ею же самой идеализированный образ.
Когда Аида замолчала, переведя дух и с надеждой вглядываясь в его лицо в поисках одобрения, он тяжело, с усилием вздохнул, будто воздух вдруг стал густым и тяжелым. Его большая, теплая, сильная рука, знавшая и топор, и перо, легла на ее тонкое, хрупкое плечо, а взгляд, обычно такой ясный, стал невероятно серьезным и печальным.
«Аида, сестричка, — произнес он тихо, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в гладь воды, оставляя после себя расходящиеся круги. — Отец Руслана — человек. С волей из стали. Да, он, возможно, и согласится на сватовство. Дружба старая, выгода семейная... Все это может сработать. Для него это может быть просто удачной сделкой, укреплением связей».
Он помолчал, давая ей впитать эту мысль, позволив ей на миг почувствовать вкус возможной победы. А затем наклонился к ней чуть ближе, и его глаза, так похожие на ее собственные, встретились с ее горящим, восторженным взглядом, пытаясь достучаться до самой ее сути.
«Но я задаю тебе один вопрос, сестренка, и ты ответь на него себе честно, глядя в самое сердце. Сможет ли его сын, этот холодный городской парень, с его высокомерием и ледяными глазами, стать тебе настоящим мужем? Не статусом. Не выгодной партией. А защитником, опорой, любящим сердцем? Той самой каменной стеной, за которой женщина должна чувствовать себя в безопасности и покое?»
Его слова, тихие и негромкие, повисли в холодном ночном воздухе, словно внезапно налетевший порыв ледяного ветра с вершин, предвещающий бурю, готовую смести все на своем пути.
«Я в этом не уверен», — тихо, но с непререкаемой твердостью закончил Магомед.
Эта фраза прозвучала не как осуждение или запрет. Она прозвучала как приговор, вынесенный трезвым разумом и жизненным опытом. И этого было достаточно, чтобы хрустальный, сияющий всеми цветами радуги дворец ее мечтаний, который она с таким тщанием выстраивала все эти недели, с оглушительным треском разбился вдребезги. После его слов осталась лишь звенящая, гробовая тишина, да первая, робкая, но такая пронзительно-холодная трещина, побежавшая по идеальной, отполированной до блеска картине ее будущего счастья.
Сериал «Позор гор» состоит из 15 частей, каждый день на канале будет выходить по 2 части ( в 7:00 и 12:00)