Четырнадцать дней лета в конце сентября на Дальнем Таганае – подарок матушки-Земли с приданным из сочных восходов и закатов, разбавленных утренними туманами в сонном скалистом царстве.
В предутренний час, наползающий в тундру туман жадно вкушает лунный мёд, разлитый на скалах из звездных сот. Разбуженные горы дышат клочьями зыбкого марева. Как грациозна была тундра, подпирающая небо столбами тумана. Воздух над ней будто застыл, сгустился настолько, что скользивший с вершин гор фен с трудом разгонял тяжелые волны туманного моря. Пелена сначала стала прозрачной, и сквозь нее просочились предгорья и долины, а в разорванной дымке открылась линия горизонта, с торчащими в стокилометровой дали трубами и башнями просыпающегося на восходе Челябинска, слегка покачивающегося и будто звенящего в потугах рождающегося светила. Голубеющий горизонт, раскачивающий занавес рассвета, бросал в тундру остатки смеха звезд, прощающихся с ночью.
Мир менялся на глазах – алое море горизонта, взмученное волнами розовых облаков, и желтый столб-гало, кинутый солнцем в стратосферу. Ночь отступила к западу и там, над зелеными дюнами Рысиного распадка, еще вовсю плескался упругий туман, слегка синеватый в отражении безоблачного неба – предвестник полдневной теплыни. Освободившись наконец-то от дымки, загорелая тундра понеслась в охапке внезапно нахлынувшего шквала к распадкам и подгольцовью, держащим в плену легкий бриз. Ее нагонял огненный диск, выкатившийся из-за горизонта и приступивший к шествию по ультрамариновому хребту из Азии в Европу, в упор глядевших в покорности и страхе на предводителя Солнечной системы.
А что же творилось с обитателями тундры? Жирные мухи поллении педикулаты, оттаявшие в солнечном пылу бабьего лета, сотнями копошились на прогретых подоконниках. Желтокрылые лимонницы, обманутые возвращением весны, смаковали нектар в колокольцах брусники. Вся тундра усыпана ее лиловыми венчиками, источающими легкий аромат ушедшего мая, нежно прижавшимися к спелым ягодам с отражением алой зари в их бордовых щечках.
Каменный Верблюд, затерявшийся в криволесье, несет безропотно свой сланевый горб в бесконечном круговороте времен, словно таинственный тюк с дарами востока из сказочной древности Шелкового пути. Почившая дромадера голубичная лощина вся украшена паучьей паутиной, спутавшей хрупкие руки берез-карликов. Остатки тумана повисли росами на ее тонких нитях. Одна хрустальная капля скатилась с паутины на коралловый росток ягеля и застыла, приняв вид жемчужины.
Верблюд поежился, стряхнул холодный конденсат. Бока горбача давно замшели, а в расселинах поселился качим – подушковидный кожистый петрофит. Он весь покрылся кремовыми цветами, обманутыми вернувшимся летом, наполненными его запахом, с просвечивающим в его крохотных лепестках разбушевавшимся солнцем. Острым клинком его луч будто в руках невидимого Батыя опустился на каменную шею Дракона (так, по версии туристов, называется Рассыпной хребет), почившего миллионы лет на просторах древнего рифея. Отраженный от скал свет упал на землю, вырвав из небытия неистовый танец последнего колокольчика, стиснутого вечно холодными камнями. Очертания реальности исказились – подкрался вечер. Скользящие по овсянице тени еловых реликтов, потрепанных Зефиром, стали неуловимыми и призрачными. Медью и золотом отливали бока Ицыла, Юрмы, Круглицы, Тураташа – багряный бархат осеннего Таганая. И только в тундре карликовые березки, те, что уже без одежд, грозно махали ветвями, напоминающими руки скелета. Не улететь им вслед за листвой, не догнать уходящее лето, остается лишь замереть в страхе ожидания кристаллической изморози. Скалы тонули в расплавленном потоке зари, а жидкое солнце, вяло садясь, плавило Нургуш сияющей лавой, охватившей раскаленным кольцом западный небосвод.
Ицыл, сжатый багровыми ладонями заката, мгновенно розовеет во власти прозрачного воздуха. Его отсвет тянется по тундре, поглощая каменные обрубки протерозойской антиклинали. Заплутавший в расселине Огненный Лис соперничал с величайшим кутюрье Вселенной в изысках вечернего наряда. Не обожгись, хитрец, в пламени горного заката. Лис тряхнул головой, закатил глаза, и в зеркалах его зрачков мелькнул объектив моего Кэнона. Тело Лиса вздрагивает, отливая золотом таганайской зари. Он прыгнул под скалу, словно растворился в камне, выпустив в скальную щель закатное солнце. А дальше в сумерках под колыбельный вой ветра чудилось размеренное дыхание эпох. Какое милое осеннее лето подарил мне Дальний Таганай по велению Природы.
Марина Середа