Все главы здесь
Глава 35
Но Настя знала: нельзя остаться. Судьба распорядилась иначе. Завтра она поедет в лес, в свою жизнь, в долгий путь, где придется быть сильной и одинокой. И вместе с тем она надеялась, что между ней и Степаном останется то тонкое, почти незаметное чувство, которое не даст им окончательно потеряться друг для друга.
Настя медленно поднялась, прошлась по комнате, аккуратно проверила свои вещи, убедилась, что все готово. Она взглянула на Марфу, которая тихо сидела на лавке и шевелила губами: сердце щемило от близости к этой женщине, от ее доверия и тепла.
Настя хотела сказать все, что чувствует, но слов не хватало. Она просто обняла Марфу крепко и почувствовала, как сердце бьется в унисон с ее. Ведь она тоже рвется в лес и в то же время мечтает остаться здесь.
Настя взглянула в окно на темнеющее небо, где лишь редкие звезды начали пробиваться сквозь сумрак. Ветер весенний тихо шелестел в ветвях, будто шептал: «Держись, Настенька… Все будет так, как должно быть».
И где-то в глубине души она уловила тихое, едва заметное трепетание, которое говорило: сердце еще сможет любить, и возможно, когда-нибудь, эта любовь найдет путь к счастью.
Девушка не сомкнула глаз всю ночь. В комнате было тихо, только огонь в печи изредка потрескивал, и снаружи весенний ветер мягко шевелил ветки. Она думала, думала о Степане. Должна ли сказать ему, что сердце ее давно уже принадлежит ему? Должна. Пусть знает, пусть хотя бы услышит. В этой правде — свобода. И решимость росла с каждой минутой, пока ночь не уступила место первому свету.
С первыми розовыми отблесками рассвета все поднялись, начало оживать село. Ворон, почуяв скорый путь, тихо фыркал.
Тихон удобно уселся на облучке, Марфа с Анфисой расположились в телеге, устроившись среди мешков с дарами и вещами. Настя стояла на земле рядом, сердце колотилось так, что казалось, все в деревне могут услышать.
И вдруг, не сдержавшись, резко обернулась к Степану. Голос ее был твердый, но дрожал от волнения:
— Люб ты мне, Степа. Так и знай. Ничевой не прошу. Просто говорю — больша жизни тебе люблю.
Даша, услышав это, закрыла лицо руками, заплакала. Настя же стояла прямо, глаза ее светились решимостью, а грудь дрожала от напряжения и облегчения. Слез не было.
Степан стоял, словно вкопанный, ошарашенный. Слова пронзили его сердце, и на мгновение все вокруг исчезло — только Настя, ее искренность и этот момент, когда правда прозвучала громко и ясно, как утренний колокольный звон.
Степан стоял, не веря своим ушам. Слова Насти, простые, да такие чистые, будто весенний ручей, ударили в сердце сильнее любой боли.
Он глядел на нее — на девчонку, что спасла его от смерти, что ночами сидела у постели, меняла повязки, поила травами, гладила лоб, когда жар рвал тело пополам.
Все это вдруг обрушилось на него целой лавиной — благодарность, жалость, растерянность, какое-то странное щемящее чувство, в котором было и тепло, и страх.
Он сделал шаг, подошел к Насте. Руки сами потянулись — взял ее ладони — теплые, крепкие, трудовые, и тихо, почти шепотом, сказал:
— Настенька… ты… ты мене добра шибко много сделала. Я пред тобой у долгу на усю жисть… но… — он запнулся, не мог подобрать слова, — но сердце мое, ить оно не мое… оно ужо давно отдано другой. Я Катерину люблю. Прости мене.
Настя стояла неподвижно. Лицо ее не дрогнуло, только глаза вспыхнули болью — мгновенно и глубоко, как ножом под ребра.
— Поняла, — тихо ответила она. — Усе равно… радая, што сказала, чтоба знал ты! Не жалею.
Тихон на облучке молча опустил голову, словно слышал чью-то чужую молитву.
Марфа тихо заплакала, отвернувшись.
А Даша — мать Степана — вдруг рванулась вперед, будто не выдержав этой муки, сердце рвалось наружу: вот сейчас, сейчас скажу ему, пусть знает правду — хватит жить во лжи!
Но вдруг ее взгляд встретился с глазами Тихона. Старик сидел на облучке, неподвижный, но в одном его взгляде было все: не спеши, баба… не время… сам узнает, когда сила в нем окрепнет.
Даша вздрогнула, будто кто ладонью легкой коснулся ее души, словно перышком пощекотал. Опустила глаза, сжала губы и промолчала.
А Степан все стоял, бледный, не отпускал рук Насти. Она уже отвела глаза, словно решив все для себя, и только ветер трепал край ее платка.
Тихон спрыгнул с облучка, подошел к Степану, положил ему ладонь на плечо — крепко, по-отечески.
— Знашь, санок, — сказал он негромко, — ты крепни и мудрей. Лето прийдеть — мы с Настей тебе навестим.
Он обернулся к телеге, где сидела Марфа с Анфисой:
— Телега у нас ить добра-то полна, да и нас самих ужо немало… — он прищурился, глядя на живот Марфы, в котором шевелилась новая жизнь, и тихо добавил: — А вскорости, глядишь, семь душ станеть. Так што — многа чевой нам ишо понадобитьси.
Марфа, услышав, засмеялась сквозь слезы, пригладила подол и кивнула:
— Авось и станеть, дед Тихон, авось и станеть… вскорости.
И все вокруг будто затихло: только петух прокричал вдали, и река, разлившаяся за огородами, блеснула солнцем — первой искоркой нового дня.
…Телега вздрогнула, Ворон потянул вожжи, и земля под колесами тихо застонала — влажная, весенняя, полная запаха сырости и талого снега. Настя сидела сбоку, рядом с Марфой и маленькой Анфиской, и не могла удержаться, чтоб не обернуться.
Во дворе, возле старого плетня, стоял Степан. Все так же — неуклюже, будто еще не привык к собственному телу, но теперь — прямой, светлый лицом, с той неловкой силой, что бывает у молодых, когда душа впереди тела. Он смотрел им вслед и не шевелился, как вкопанный.
Настя не сводила с него глаз. Все вокруг будто исчезло — и речной блеск, и свежий ветер, и скрип колес под телегой.
Она чувствовала, как что-то внутри тихо рвется — не от боли даже, а от ясного, острого понимания: вот он, ее миг, последний. Дальше будет дорога, лес, жизнь с дедом и Марфой, Мишаня, Анфиска, радость простая, рабочая, но вот это — любовь — останется здесь, в этом дворе, рядом с тем парнем, что не понял, не успел, не ответил, но знает.
— Ну, будь жив, — прошептала она. — Шастья тебе, Степа… Хочь с кем — токма шастья.
Тихон, сидя на облучке, будто что-то почувствовал, обернулся, взглянул на внучку и не сказал ни слова — только кивнул коротко, понимая все без слов.
Телега выехала за околицу, за поворот, где дорога уходила в лес, и Настя еще долго оборачивалась, пока за спиной не осталась деревня — дымки из труб, лай собак, детский крик где-то за дворами. Все отдалялось, таяло, и в сердце ее будто прорастала тишина — не пустота, а та, что становится началом чего-то нового.
Телега мягко покачивалась на рытвинах, колеса хлюпали по сырой дороге, по сторонам стоял мартовский лес — прозрачный, звонкий, молодой, весь в туманном паре и тонких проталинах. Пахло прошлогодней листвой, речной водой и дымом, что тянуло ветром из деревни.
Тихон сидел на облучке, чуть повернувшись к Насте. Она рядом — тихая, будто задумчивая, держала Анфису за руку, но глаза ее смотрели куда-то вдаль, туда, где осталась деревня, где стоял Степан.
Татьяна Алимова