Это случилось двенадцать лет назад, в одно из тех душных летних вечеров, когда воздух в нашей глуши кажется густым сиропом, пропитанным запахом нагретой сосновой коры и далёкого дыма от костров. Мне было шестнадцать, Кольке — столько же, и мы, как все пацаны в нашей деревушке, жаждали приключений, которые могли бы разогнать провинциальную скуку. Жили мы в старом посёлке на краю тайги — места дикие, красивые, но пустые. Народ здесь всегда был редкий: бабушки с огородами, дядьки с топорами да мы, подростки, мечтающие о большом мире. Танцы — единственное развлечение — устраивали в соседней деревне, за десять километров по ухабистой грунтовке. Асфальт кончался сразу за нашим домом, дальше — сплошная трясучка, но мы не жаловались. Сели на велосипеды — мои "Урал" новенький, блестящий, Колькин потрёпанный, с облупившейся краской, — выпросили у родителей по десятке "на мороженое". Конечно, мороженого не купили: в первой же лавке взяли бутылку дешёвого вина, сладкого, как компот, и рванули вперёд, хохоча над своей хитростью.
Дорога вилась через поля, где колосилась рожь, и редкие перелески, где комары вились тучами. Мы пели дурацкие песни из радио — про любовь и рок-н-ролл, — и вино уже вовсю ударяло в голову, обещая ночь, полную огней и случайных встреч. Клуб в соседней деревне — обшарпанное здание с облупившейся вывеской "Дом культуры", внутри — потрёпанные обои, запах пота и дешёвых духов, а на сцене — старый магнитофон, выдающий хиты "Ласкового мая". Народу собралось немного: девчонки в коротких платьях, парни в мятых рубашках, все знакомые, как родня. Колька, вечно уверенный в себе, с его копной русых волос и обаятельной ухмылкой, сразу утащил Настю — ту самую, с ямочками на щеках и глазами цвета лесного мха — в уголок за колоннами. Они шептались, хихикали, а потом исчезли в полумраке, где танцпол переходил в подсобку. Романтика, братская, как он потом хвастался.
А мне... Мне не везло с девчонками. Вечно я краснел, мямлил, путался в словах, как в паутине. В тот вечер я просидел у стены, потягивая тёплое вино из горла и наблюдая, как пары кружатся под "Белые розы". Скука навалилась тяжёлым одеялом. "Поехали домой, Коль, — уговаривал я, тыкая его в плечо. — Завтра утро, а ты тут вальсы танцуешь". Он отмахнулся, глаза блестят, щёки горят: "Да ладно, Вить, подожди! Это же ночь жизни!" Я не обиделся — Колька был моим лучшим другом с детства, мы вместе лазили по крышам, ловили раков в речке, делили секреты под одеялом в палатке. Просто... устал я от этой тоски. Решил возвращаться один. Дорогу знал назубок — каждую кочку, каждый поворот. Шестнадцать лет, велосипед под задницей, луна в небе — чего бояться? Сел, крутанул педали и рванул в ночь, оставив позади гул музыки и смех.
Конечно, не по главной дороге — это ж пятнадцать километров асфальта, где фуры ревут, как звери. Нет, я свернул на старую грунтовку через лес, мимо Чёрного Озера. Короткий путь, километров семь, но дикий: сосны смыкаются кронами, корни выпирают из земли, как змеи, а под колёсами — песок и глина, хрустящая в сухую погоду. Озеро это... О нём стоит рассказать особо, потому что оно было как рана на теле леса — глубокое, тёмное, забытое. Расположенное в трёх километрах от ближайшей избы, с крутыми, обрывистыми берегами, поросшими ежевикой и папоротником, оно не манило ни купальщиков, ни рыбаков. Вода там стояла чистая, как слеза, — прозрачная до дна на мелководье, но дальше уходила в бездну, где, по слухам, глубина под тридцать метров. Рыба не ловилась: ни окуня, ни щуки, только редкие караси, да и те вялые, как сонные мухи. Постепенно камыши заросли края, превратив берега в зелёный лабиринт, где шуршат тростники, а под водой — ил, чёрный, как смола, цепкий, как хватка утопленника.
Мистики за озером не числилось — по крайней мере, так мы думали. Но год назад здесь утонул Сашка из соседнего посёлка: парень двадцати лет, здоровый, как бык, полез купаться пьяным после посиделок и не вынырнул. Искали трое суток — с лодками, сетями, даже водолазы из города приезжали. Нашли в конце концов, запутавшегося в корнях на дне. А за два года до того — странный случай: неместный мужик, лет сорока, в городской одежде, с часами на руке и портмоне в кармане. Откуда взялся — хрен поймёшь. Шёл, говорят, по лесу, как по бульвару, и свалился в воду. Тело вынесло на поверхность через неделю, раздувшееся, с глазами, выбелившимися от ила. "Несчастный случай", — постановили в милиции. Но бабки в деревне шептались: "Водяные девки заманили". Мы, пацаны, над этим ржали — сказки для трусов. Какая мистика в нашей-то реальности?
Дорога вилась по самому краю озера — узкая тропа, где справа сосны, слева — обрыв в воду, метра два высотой. Ночь была тихой, как могила: ветер стих, птицы умолкли, только колёса моего велика шуршали по песку, да сердце стучало в унисон с педалями. Луна висела неполная, серпик, но небо — чистое, звёздное, как чёрный бархат, усыпанный бриллиантами. Видно было сносно: силуэты деревьев, блеск воды внизу, редкие вспышки светлячков. Я ехал один, и в этой тишине, где эхо моего дыхания отдавалось от стволов, вдруг услышал... смех. Девичий, звонкий, как колокольчики в тумане. А потом — плеск воды, шлепки босых ног по мелководью, и визги — не те игривые, что в клубе, а другие, низкие, возбуждённые, принадлежащие другой девушке. Сердце ёкнуло. "Везёт же кому-то, — подумал я с завистью, сжимая руль. — Уединились с девчонками у озера, а я тут один, как лох, педали кручу. Интересно, кто там? Местные? Или приезжие с танцев?" Поднажал, чтобы проскочить побыстрее — не хотелось вторгаться в чужую идиллию, чувствовать себя изгоем.
Но проскочить не вышло. Голос — мелодичный, как шелест шёлка, — окликнул меня из темноты:
— Эй, парень! Куда так несёшься? Иди к нам, вода тёплая!
Я сбавил скорость, но не остановился сразу — инстинкт подсказывал: тормози осторожно, не лезь в чужое гнездо. "Девчонки одни ночью в лесу? Врут, наверное, парни где-то прячутся, а то и хуже — подстава". Сердце колотилось, как барабан, пот выступил на лбу. Но любопытство — эта проклятая подростковая слабость — взяло верх. Подъехал ближе, к обрыву, где тропа расширялась в полянку, и резко затормозил, чуть не перекинувшись через руль. Велосипед заскрипел, я спрыгнул, и... окаменел.
Метрах в восьми ниже, у подножия обрыва, в неглубокой заводи — вода до пояса — плескались две девушки. Голые. Абсолютно. Лет восемнадцати, не больше, с телами, выточенными, как статуи: стройные, с изгибами, от которых кровь стучала в висках. Волосы — у одной тёмные, мокрые, прилипшие к плечам, как водоросли; у другой — светлые, разметавшиеся по воде, как нимб. Кожа их блестела в лунном свете — бледная, почти светящаяся, без единого изъяна. Они не стеснялись меня ни капли: смеялись, брызгались, поворачивались то боком, то анфас, и я... я не мог отвести глаз. Никогда раньше не видел такого близко — в журналах прятал под матрасом, в мыслях крутил по ночам, но здесь, в реальности, это было как удар током. Воздух сгустился, запахнулось влагой, тиной и чем-то сладким, приторным — духами? Или это от озера?
Мужики поймут: в тот миг мир сузился до этой картины — две нимфы в лунном озере, зовущие тебя. Желание ударило в голову, как то вино, смешанное с адреналином. Но под этим... под этим что-то шевельнулось, холодное, как ил на дне.
— Может, слезешь наконец со своего коня железного и подашь нам мыло? — игриво пропела одна, та, что с тёмными волосами. Она повернулась, выгнулась, и капли воды скатились по её спине, как жемчуг. — Оно там, на камне, а мы не дотянуться...
— Э-э-э... Я? А почему... вы... сами... — выдавил я, язык заплетался, как после трёх бутылок. Мозг лихорадочно метался: "Парни их где-то в кустах? Или это те, с танцев, решили поиздеваться? А если серьёзно — голые в лесу ночью? Бред!" Интуиция вопила: "Вали отсюда! Это ловушка!" Хороших вариантов не было — только смутные, как тени в воде: водяные, лешие, или просто маньячки, заманивающие дураков. Страх нарастал, но тело не слушалось.
— Я тебе совсем не нравлюсь? — капризно надула губки тёмноволосая и начала выходить из воды. Медленно, грациозно, как в замедленной съёмке. Шаг — и лунный свет скользнул по её бедру; шаг — и брызги взметнулись, осыпав мелкие искры. Я смотрел, заворожённый, не в силах моргнуть. Внутри бушевала буря: "Беги! Беги немедленно!" Меня трясло, колени подгибались, пот лил градом, а сердце — как молот в кузнице. Это был не восторг — это был ужас, животный, первобытный, как у зверя перед пропастью. Оцепенение сковало, словно корни оплели ноги. Я чувствовал опасность — густую, липкую, как та тина под водой, — но не мог пошевелиться. Кролик перед удавом. Перед двумя.
— Иди к нам, милый, не стесняйся, — прошептала вторая, светловолосая, оставаясь в воде. Шепот её пронзил насквозь, мягкий, как бархат, но с подтекстом — шипением змеи в траве. Мурашки побежали по спине, волосы встали дыбом, а в ушах зазвенело, как от далёкого колокола. Колени ослабли окончательно; я вцепился в руль велосипеда, чтобы не рухнуть, пальцы побелели.
— Я... я... — бормотал бессвязно, голос срывался на писк. — Мне... домой... Мама... ждёт... Отпустите... пожалуйста...
И вдруг — как пощёчина — наваждение лопнуло. Словно паутина порвалась. Я рухнул в грязь на тропу, велосипед навалился сверху, царапая локоть, а в голове вспыхнуло: "Живой! Беги!" Девушка на берегу замерла — губы её дрогнули в обиде, глаза, чёрные в полумраке, сузились. Молча развернулась и пошла назад, в воду, ступая так бесшумно, что не плеснуло ни капли.
— Иди, — произнесла та, что в озере, голосом ровным, как поверхность перед бурей. — И никому... никогда... не рассказывай. Иначе... вернёмся.
Я закивал, как болванчик на приборной панели, схватил велик, кое-как забрался в седло. Колени дрожали, как осиновый лист, но адреналин хлестнул, как кнут: крутанул педали, и понесло. Сосны мелькали, ветки хлестали по лицу, а за спиной — тишина. Ни смеха, ни плеска. Только эхо моего хрипа в горле. Я гнал, не оглядываясь, пока лес не расступился, и не вывалился на нашу улицу, где фонарь у околицы мигал, как маяк. Домой ввалился под утро — бледный, в грязи, с царапинами. Родители спали; я заперся в комнате, лёг на кровать и уставился в потолок, где трещины вились, как корни. Сон не шёл — только вспышки: те глаза, тот шепот, ил на дне.
Утром, протрезвев, я прокрался к озеру — проверить. Грунтовка после вчерашнего дождя была мягкой, как тесто: следы шин или колёс мотоциклов остались бы на ней, как клеймо. Но ничего — чисто, только мои велосипедные борозды да следы лосей. Другой дорогой к этому месту не подойти — болото кругом, непроходимое. И то чувство ужаса... Оно не имело ничего общего с восторгом от женских тел. Это был страх чистой воды — инстинкт, шепчущий: "Они не люди". Странно всё. Чертовски странно.
А через день, под вечер, когда солнце уже клонилось к лесу, в калитку постучал дядя Гриша — наш участковый, коренастый мужик с седыми висками и глазами, видавшими всякое. Лицо его было серым, как осеннее небо.
— Витя, — буркнул он, кутаясь в куртку, хоть и стоял август. — Колька твой... Пропал. С танцев не вернулся. Искали всю ночь — ни следа.
Я замер, вино в желудке скисло комом. "Нет, — подумал. — Не может быть". Но мог. А через три дня — официально: тело нашли в озере. Утром, рыбаки-любители, те, что всё ж таки забредали иногда, заметили пузыри у камышей. Сети, верёвки — и вытащили. Колька лежал на дне, в той самой заводи, запутавшись в тростнике. Голый, как те... как они. В кармане рубашки — записка, смятая: "Встретимся у воды. Н." — от Насти, наверное. Но почему посреди ночи? Почему в Чёрное Озеро, куда он никогда не ходил? Никто не знал. Милиция закрыла дело: "Несчастный случай. Утопился по пьяни".
Никто, кроме меня. Я видел их — тех, с шепотом и глазами-удавами. Знал, что Колька не устоял: его романтика, его слабость к красоте. Они заманили, как Сашку, как того чужака. Но я молчал. Сказал только родителям, что расстались у клуба, и он ушёл с девчонкой. А по ночам... По ночам я просыпался в холодном поту, слыша плеск и смех за окном. И шепот: "Вернись к нам, милый. Не стесняйся".
Теперь я знаю, что такое настоящий страх. Не тот, от темноты или высоты — а тот, что живёт в воде, в тенях под камышами. И в зеркале, где иногда, в полнолуние, мелькают отражения — два лица, улыбающихся, зовущих. Я не хожу к озеру. Никогда. Но иногда, в тихие летние ночи, когда луна висит серпом, я слышу их. И бегу.