В дверь постучали и почти сразу пожилая медсестра (та самая, что навещала Джека в первый день, когда он только пришёл в себя), вошла в палату. Она положила на стул у кровати аккуратную стопку одежды:
– Ваши вещи, инспектор. Они хранились у нас на складе. Мы почистили и постирали и заштопали их как смогли, но...
Фрайни по очереди взяла в руки серые брюки, пиджак, жилет, белую рубашку... Всё было чистым, выстиранным, но… несмотря на старания санитарок, на ткани в области груди, вокруг зашитых аккуратными стежками дырок, проступали едва заметные тусклые, размытые коричневатые следы.
Это было напоминание о том страшном вечере, когда он истекал кровью на руках, его дыхание становилось тихим и прерывистым, а лицо – белее той самой рубашки, на которой растекалось кровавое пятно.
— Нет, — вырвалось у нее, резко и бескомпромиссно. — Нет, Джек, ты не наденешь это.
Он посмотрел на неё с удивлением.
— Это всего лишь одежда, Фрайни. Она чистая и зашитая.
— Это не «всего лишь одежда»! — ее голос дрогнул. В глазах – отголоски пережитого не так давно ужаса. — Это… это словно саван. Я не позволю тебе надеть то, в чем ты чуть не умер. Никогда.
Не слушая возражений, Фрайни решительно складывала вещи — брюки, рубашку, жилет, пиджак в большой бумажный пакет для мусора, стоявший в углу.
— Я принесу тебе новые. Сегодня же. Все. От носков до галстука, —выпалила она. — А это выброшу. Сейчас же.
Фрайни уже укладывала пиджак поверх остальных вещей, с таким видом, будто запихивала в пакет ядовитую змею. Но тут её отвлёк какой-то странный, едва уловимый шорох. Это был не шелест ткани. Под подушечками пальцев она почувствовала что-то твёрдое.
Пальцы сами нащупали внутренний карман. Тот, что располагался с левой стороны, прямо над сердцем. Через секунду она извлекла оттуда небольшой фотографический снимок.
С фотографии, озорно улыбаясь, смотрела... она сама. Это был один из тех снимков, которые сделал в полицейском участке Южного Сити Хью Коллинз. В тот самый день, когда Джек попытался арестовать её за вмешательство в расследование убийства Леонарда Стивенса.
И прямо на её изображении, чуть ниже плеча, проступало такое же тусклое коричневатое пятно, как и на его рубашке. Пятно его крови. Он носил ее фотографию у самого сердца. Судя по потрёпанным краешкам, довольно давно. И его кровь впиталась в фотографическую бумагу, когда он принял удар ножа, защищая её.
Фрайни, затаив дыхание, смотрела на собственный снимок, на это физическое доказательство его чувств, о которых он так долго молчал и проговорился только в бреду. Слезы потекли сами собой, и она не пыталась их сдержать.
Джек, наблюдавший за ней с нарастающей тревогой, не выдержал:
— Фрайни? Что случилось?
Она медленно повернулась к нему. Подошла к кровати и молча протянула ему фотографию.
Джек взял снимок. Его пальцы дрогнули. Он посмотрел на снимок, на кровавое пятно, и его лицо исказилось от смеси стыда, боли и облегчения.
— Я… — попытался он что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Ты носил меня с собой, — прошептала она, и это был не упрек, а констатация потрясающего факта. — Все это время.
Он молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от фотографии.
Фрайни опустилась на колени у кровати и взяла его руки в свои.
— Я не могу выбросить эту фотографию.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде горела решимость, смешанная с бесконечной нежностью.
— Это... Напоминание о том, через что нам пришлось пройти. И о том, что ты носишь меня здесь, — она коснулась ладонью его груди, прямо над сердцем, поверх шелковой пижамы. — Всегда. Я буду хранить её, как самую большую драгоценность. Ту, которую ты подарил мне, даже не говоря ни слова.
— Я скоро вернусь. И принесу тебе новую одежду для прогулки, — сказала она, её голос снова стал твердым. — А это… это теперь часть нашей истории.
Фрайни вышла из палаты, оставив Джека с фотографией в руках. Он смотрел на это залитое кровью изображение, на ее улыбку, и вспоминал, как часто доставал и разглядывал её, когда оставался один. Как смотрел на неё и гладил её лицо, когда засиживался поздно вечером в участке, приводя в порядок отчёты. Как мысленно желал ей доброй ночи и клал фотокарточку на прикроватный столик в своём пустом, одиноком доме. Чтобы утром, едва открыв глаза, увидеть её... Впервые за долгое время он не чувствовал ни неловкости, ни страха, глядя на это немое свидетельство своих чувств. Только огромное, всепоглощающее облегчение. Его тайна больше не была тайной. Она была их общим достоянием. Их общей раной. И их общей силой.