Левон был тем, кого взгляд обывателя старательно избегал. Его лицо было асимметричным, нос с горбинкой казался слишком большим, а глаза, маленькие и слишком близко посаженные, смотрели на мир с неприятной, цепкой жадностью. Кожа его была испещрена старыми следами оспы, а губы — тонкие и бледные — всегда были поджаты, словно удерживая внутри ядовитое слово. Он был живым воплощением того, что люди в старину называли «не к лицу».
Но был у Левона дар. Точнее, проклятие, которое он обратил в дар.
Он вырос на чердаке старого бабушкиного дома, среди пыльных сундуков, и именно там, в возрасте двенадцати лет, нашёл потрёпанный кожаный фолиант без названия, испещрённый странными символами и рецептами, один страшнее другого. Книга говорила с ним, шептала обещания. И Левон, всеми гонимый и осмеянный, жадно внимал.
Он овладел одним-единственным заклинанием — обрядом призрачного прельщения. Суть его была чудовищно проста: он не менял своего лица в глазах женщины, нет. Он заставлял её душу видеть в его уродстве сияющий идеал мужской красоты. Это был самообман на уровне духа, ядовитый корень, пускаемый в самое нутро.
Первой стала Катя, скромная библиотекарша. Она, всегда такая разборчивая, вдруг сошла с ума по Левону. Подругам, с ужасом смотревшим на эту пару, она с блеском в глазах говорила: «Вы просто его не видите. Он самый красивый мужчина на свете». И это было страшнее любой одержимости. Она не была зомбирована — она искренне, всем сердцем верила в это.
Но вскоре после того, как они стали жить вместе, Катю начали мучить кошмары. Не просто дурные сны, а полноценные погружения в ад. Она просыпалась с криком, рассказывая, что видит его лицо — но не то, сияющее, что днём, а другое — настоящее. Оно нависало над ней в темноте, искривлённое и жадное, а из стен шептались голоса, твердящие одно: «Твоя красота теперь его. Твоя молодость теперь его». Она худела на глазах, её кожа тускнела, волосы секлись и выпадали. Через полгода Катя умерла в психиатрической клинике от остановки сердца. Официальная причина — крайнее истощение и нервное перенапряжение.
А Левон… Левон менялся. Горбинка на носу будто сгладилась, черты лица стали чуть мягче, а в глазах появился странный, холодный блеск. Он стал… почти сносным.
Второй была Алина, художница. История повторилась: все её окружение не могло взять в толк, что эта яркая, талантливая девушка нашла в этом неприятном типе. Алина рисовала его портреты — Аполлона с пронзительным взглядом. А ночами её холсты исторгали шёпот, а с картин на неё смотрело не нарисованное божество, а настоящее, уродливое лицо Левона. Её нашли в мастерской: она сошла с ума, пытаясь соскрести краску с собственных картин, крича, что «оно смотрит изнутри». Она умерла, не приходя в сознание.
И снова метаморфоза: кожа Левона разгладилась, волосы стали гуще, а некогда мелкие глаза будто увеличились, став глубокими и пронзительными. Из дурнушка он превращался в мужчину с интересной, даже притягательной внешностью. Он пил жизнь этих девушек, как вампир, высасывая их красоту, молодость и саму душу, чтобы заткнуть бездонную дыру своего уродства.
Третьей была Света. Она была самой светлой из всех — учительница младших классов, с добрыми глазами и смехом, который звучал, как колокольчик. И она, конечно, увидела в Левоне неземную красоту. Родители были в панике, друзья отворачивались, не в силах вынести это зрелище: цветущая Света, идущая под руку с человеком, чья внешность, несмотря на все улучшения, всё ещё отдавала чем-то нечеловеческим, холодным и поддельным.
Кошмары начались почти сразу. Света просыпалась в ледяном поту, чувствуя, как по её лицу ползают невидимые слизни, оставляя следы увядания. Она видела сны, в которых старела за минуты, а её молодость и сила ручейками стекали в приоткрытый рот спящего рядом Левона. Она таяла на глазах.
Отчаявшись, но всё ещё находясь под чарами, она в слезах позвонила своей старой подруге Маше. Та, выслушав её сбивчивый рассказ о бессоннице и истощении, твёрдо сказала: «Всё, хватит. Собирайся и поезжай ко мне. Моя бабушка, которая живёт в деревне, она… она знает, как лечить такие вещи. Травки, заговоры — ты не поверишь». Света, цепляясь за эту соломинку, с радостью согласилась. Левон, узнав о планах, нахмурился. Мысль о глухой деревне и чужой старухе-знахарке вызывала у него смутную тревогу, но отказаться и отпустить свою жертву он не мог. Решив, что сможет контролировать ситуацию, он заявил, что поедет с ней, чтобы оберегать её в дороге.
Бабушка Маши, Агафья, была старой, как сама земля вокруг её избы. Её сгорбленная фигура и глаза, мутные от возраста, но пронзительные, как шило, встретили их на пороге. Она молча обвела взглядом Свету, потом долго и пристально смотрела на Левона. Её лицо не дрогнуло, но в воздухе что-то изменилось, стало густым и тяжёлым.
— Ну, заходи, голубчик, — проскрипела она, и в её голосе не было ни капли тепла.
Ночью кошмар Светы достиг апогея. Ей снилось, что она прикована к ложу, а Левон, с тем самым своим настоящим, уродливым лицом, склонился над ней и пьёт её дыхание. Она проснулась с криком, но крик застрял в горле. В горнице горела одна лампадка, и в её тусклом свете она увидела Агафью. Старуха сидела в кресле прямо напротив их кровати и смотрела на спящего Левона. Она не шептала заговоры, не раскачивалась. Она просто смотрела. Но её взгляд был плотным, физическим, будто она вязала невидимую сеть из тишины и древней силы.
Левон застонал во сне. Его тело затряслось. И тогда Света увидела это. Над его лицом, будто мираж, заколебался другой образ — тот самый, прекрасный и лучезарный, который видела только она. Но образ этот таял, расползался, как дым, и из-под него проступало истинное лицо — ещё более безобразное, чем она могла представить, искажённое гримасой боли и ярости. От его рта к её груди тянулась тонкая, фосфоресцирующая нить, пульсирующая мертвенным светом.
— Бабушка! — смогла выдохнуть Света.
Агафья медленно повернула к ней голову.
— Молчи, дитятко. Смотри.
Старуха подняла костлявую руку и провела ею по воздуху перед собой, словно разрывая невидимую пелену. Нить, связывающая её с Левоном, дёрнулась и начала рваться.
Левон закричал. Не человеческим голосом, а словно раненое животное, смешанным со скрежетом рвущейся ткани. Он сел на кровати. Его глаза были дикими, и в них не осталось ничего человеческого — только древняя, хаотическая злоба.
— Старая карга! — прошипел он. — Не мешай!
Он вскинул руку, и в горнице запахло гарью и тлением. Тени на стенах зашевелились, потянулись к Агафье. Но та лишь сплюнула через левое плечо и топнула своей клюкой об пол.
— Уходи, пострел, — её голос прозвучал с мощью, не соответствующей её хрупкому телу. — Земля тебя не держит. Небо тебе не светит. Нет тебе места ни в мире живых, ни в мире мертвых. Ты — ошибка. Пыль. Иди назад, в страницы книги, что породила тебя.
Она дунула на него. Казалось, это просто дуновение старухи, но оно понесло с собой запах сухих трав, свежего хлеба, землистого духа кореньев — простых, древних и невероятно сильных вещей. Запах самой жизни.
Крик Левона оборвался. Его тело, казалось, потеряло плотность. Он стал прозрачным, как дым от потухшей свечи. Света, зажмурившись от ужаса, всё же видела, как последние черты его лица — и прекрасные, и безобразные — смешались в невыразимую гримасу и растворились в воздухе. Раздался тихий, сухой треск — это на пол упал тот самый кожаный фолиант. На секунду он почернел, рассыпался в прах, и этот прах растаял, не оставив и следа.
Тишина.
Света потеряла сознание. Очнулась она утром на той же кровати. Солнце светило в окно. В горнице пахло чаем и печёным хлебом. Агафья, хлопоча у печи, была похожа на самую обычную старушку.
— Где… где Левон? — слабо спросила Света.
Агафья повернулась к ней.
— А кто такой Левон, дитятко? У меня тут одна ты ночевала. Заблудилась в лесу, я тебя приютила. Старушка намеренно соврала про истинную причину нахождения Светы у неё.
Света попыталась вызвать в памяти лицо Левона — и не смогла. Ни прекрасное, ни уродливое. Оно стиралось из памяти, как надпись на песке. Она помнила факт: был парень. Но его образ, его голос, его суть — всё это растворилось, как будто его никогда и не было.
Она вернулась в город. Её друзья и родители с радостью встретили её, но никто не спросил о Левоне. Когда она сама, дрожащим голосом, попыталась завести о нём речь, на неё смотрели с искренним недоумением. «Левон? А кто это? Ты, наверное, устала, Свет».
Он исчез не просто физически. Он был стерт из реальности, из памяти, из самого полотна мира. От него не осталось даже фотографий — они либо пропали, либо на них был лишь пустой фон.
Света постепенно поправилась. Кошмары ушли. Цвет вернулся к её щекам, а свет — в глаза. Она вышла замуж за хорошего человека, родила детей. И лишь иногда, в тихие вечера, глядя на пламя свечи, она ловила себя на мысли о том, как хрупка граница между красотой и уродством, между реальностью и наваждением. И о том, что некоторые темные сделки платятся не деньгами, а самой тканью твоего бытия. И что в мире есть тихая, древняя сила, готовая встать на защиту жизни от тварей, что крадут красоту из чужих душ.