Песок. Он был повсюду – мелкий, золотисто-коричневый, настырный. Он забивался в скрипящие шестеренки механизмов, просачивался сквозь щитом сколочных дверей и лежал пушистым саваном на каждом уступе, каждой треснувшей ступени заброшенной башни. Башня стояла на самом краю Пустоты, как древний страж, забытый и временем, и людьми. Ветер, горячий и сухой, выл в ее разбитых окнах, словно оплакивая давно утраченный смысл этого места.
Мы вошли внутрь, и тишина, густая, как смола, обволакивала нас, поглощая звук наших шагов и сдержанное дыхание. Воздух пах пылью, возрастом и чем-то еще – сладковатым и металлическим, как запах старой, остывшей молнии.
Комната на вершине была круглой и абсолютно пустой, если не считать предмета, стоящего на каменном пьедестале в самом центре. Песочные часы. Но такие я видел впервые. Их колбы и перемычка были выточены из черного, матового стекла, поглощавшего тусклый свет, пробивавшийся сквозь купол. Внутри перетекала не песчинка, а нечто иное – мерцающая, серебристо-золотистая пыль, похожая на растертые в прах звезды. Она струилась медленно, гипнотически, и, глядя на нее, сердце начинало биться в такт этому неспешному течению.
— Не трогайте его, — сказал я, но было уже поздно.
Молодой и пылкий Элиас, наш хронометрист, с восторгом протянул руку. Его пальцы коснулись холодного стекла.
— Невероятно… Они идут без остановки тысячи лет? — он осторожно приподнял часы.
В этот миг мерцающая пыль в верхней колбе иссякла. Последняя искорка упала вниз. И все замерло. Ветер стих. Звуки мира исчезли. Давление в ушах стало таким, будто мы погрузились на дно океана.
Элиас с гримасой ужаса попытался поставить артефакт обратно, но его пальцы разжались сами собой. Часы упали на каменный пол с глухим, неестественно тихим стуком и… перевернулись сами собой, встав на другую ножку.
В углу комнаты воздух задрожал, как над раскаленным асфальтом, и сгустился в человеческую фигуру. Перед нами стоял старик, облаченный в истлевшую, выцветшую от времени одежду, скроенную в незнакомом нам стиле. Его лицо было испещрено морщинами глубже, чем каньоны outside, а глаза… его глаза были того же черного цвета, что и стекло часов, и в них плавали те же самые мерцающие звезды.
— Кто осмелился… — его голос был шелестом высохших листьев, скрипом вращающихся планет. Он посмотрел на нас, и в его взгляде не было ни злобы, ни удивления – лишь бесконечная, копящаяся веками усталость. — Я был Арадель, последний Хранитель Времени Песка.
Мы онемели, не в силах издать ни звука.
— Эти часы, — он кивнул на артефакт, — не отсчитывают время. Они удерживают его. Вернее, то, что остается от него после того, как оно ушло. Это тюрьма для Тени Забытых Мигов.
От его слов по коже поползли ледяные мурашки.
— Она питается тем, что выброшено из памяти… потерянными взглядами, несказанными словами, стертыми годами. Я держал ее в узде, пока вы… — он посмотрел на Элиаса с безграничной жалостью, — пока вы не разорвали печать. Теперь она свободна.
— Мы… мы можем все исправить! — выдохнул я, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. — Поставить часы обратно!
— Слишком поздно, — прошептал старик, и его фигура начала расплываться, как дым. — Она уже здесь. Она уже вкушает ваше прошлое.
В ту же секунду Элиас вздрогнул и потряс головой.
— Я… я не помню, как звали мою первую собаку, — пробормотал он с недоумением. — Рекс? Нет… Бим? Черный он был… или пятнистый?
Это было началом.
Мы бросились к часам. Я схватил их. Стекло было ледяным, оно обжигало пальцы, словно сухой лед. Мерцающая пыль внутри заструилась быстрее, закрутилась в миниатюрную спиральную галактику. Мы побежали вниз по лестнице, но башня, казалось, растягивалась, ступени множились, уводя нас в бесконечный лабиринт. Воздух сгущался, наполняясь шепотами – обрывками чужих разговоров, эхом давно отзвучавшего смеха, отголосками забытых мелодий.
Элиас шел рядом, и его лицо менялось на глазах. Сначала с него стерлось выражение детской радости, когда он нашел свою первую окаменелость. Потом потух блеск в глазах, с которым он говорил о своей невесте. Он остановился, глядя на свои руки.
— Я не помню… день своей свадьбы. Лица Марты… оно такое расплывчатое.
Он начал стареть. Не физически – душа его сжималась, выцветая, как старый свиток. Он забыл, как плакал на похоронах отца. Забыл, как впервые прочитал свое имя. Забыл запах материнских духов.
— Я… кто я? — его голос стал слабым, испуганным писком. Он смотрел на нас пустыми глазами, в которых не осталось ни одной истории.
Тень делала свое дело. Она пожирала его целиком, пожирала саму ткань его бытия. И я чувствовал, как она приближается ко мне. В висках застучало, и в памяти поплыли края знакомых лиц, стали стираться номера телефонов, даты, голоса…
Мы не успевали. Башня не отпускала нас. Элиас рухнул на колени, безмолвный, пустой сосуд. Он даже не понимал, что умирает, потому что забыл, что такое жизнь и смерть.
И тогда я все понял.
Тюрьма была вскрыта извне. Ее можно было запечатать только изнутри.
Я передал часы другому члену экспедиции, чье имя уже начинало уплывать из моей памяти.
— Бегите. Не оглядывайтесь.
Развернувшись, я бросился обратно наверх. Лестница теперь была короткой, всего несколько ступеней. Комната ждала. В центре, на пьедестале, висел лишь призрачный, колеблющийся контур часов. А вокруг, в воздухе, плясали и извивались черные, беззвучные всполохи – сама Тень, пирующая на остатках Элиаса и жадно тянущаяся к моим воспоминаниям.
Я сделал шаг вперед, в самый эпицентр. Холод пронзил меня до костей. В ушах зазвенело.
— Хранитель, — прошептал я.
Призрачный силуэт Араделя мелькнул перед глазами и растворился.
И мир перевернулся. Вернее, это перевернулся я. Я стал осью. Я стал центром. Я почувствовал, как через меня начинает струиться Время Песочное – не песок, а сама суть воспоминаний, радостей и потерь. Я увидел все свои забытые моменты, они пронеслись передо мной яркой лентой и ухнули в колбу черных часов, которые теперь были частью меня. Тень, с воем невыразимой ярости, поволоклась обратно, втягиваемая этой воронкой.
Боль была не физической. Это было ощущение, будто из тебя вырывают душу, кость за костью, воспоминание за воспоминанием. Но я держался. Я был якорем. Я был засовом на двери, за которой бушевало Ничто.
Последнее, что я увидел перед тем, как мои глаза наполнились той же мерцающей пылью, а тело обратилось в камень, став новым пьедесталом, — это убегающие фигуры моих товарищей. И последнее, что я услышал, был тихий, полный бесконечной скорби и странного утешения голос, прозвучавший прямо в моем застывающем сознании:
«Теперь ты новый Хранитель».
Теперь я здесь. В сердце тишины. Я чувствую, как Тень бьется о стены своей тюрьмы, жаждущая снова накормиться чужими прошлыми. Я чувствую, как мимо меня, сквозь меня, протекают реки забытых мгновений. И я жду. Жду следующего неосторожного прикосновения. Жду, когда чья-то рука снова перевернет часы и подарит мне надежду на свободу. Или на полное забвение.
Ибо забытое прошлое – самая опасная и самая голодная сила во вселенной. А я – ее вечный страж.