Декабрьское утро выдалось морозным и хрустально чистым. Родион собирался в лес проверить кормушки для кабанов, обойти дальние квадраты. Выйдя на крыльцо, он обнаружил Весту, уже одетую в его старую телогрейку и валенки явно чужой ноги.
— Ты куда собралась? — опешил он.
— С тобой, — она поправила шапку, сползавшую на глаза. — Хочу увидеть настоящий зимний лес.
- Там идти далеко. Сугробы, мороз.
— Справлюсь.
Она улыбнулась так светло, что возражать стало невозможно.
— Таблетки с собой. Отдохну, если что. — Не лишай меня радости, Родион.
И он сдался, взял её с собой, поминутно оглядываясь, готовый подхватить, если вдруг побледнеет или начнёт задыхаться. Но Веста шла легко, почти не проваливаясь в снег, словно весила не больше пушинки. Её щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли, и Родион поймал себя на мысли, что никогда не видел её такой красивой.
Лес встретил их безмолвием, нарушаемым лишь поскрипыванием снега под ногами. Сосны и ели, укрытые снежными шапками, казались сказочными великанами, замершими в торжественном карауле. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ветви, рисовали на снегу причудливые узоры.
— Смотри, — Родион указал на следы, пересекавшие тропинку. — Лиса прошла недавно. Видишь, цепочкой, словно по ниточке.
Веста опустилась на корточки, разглядывая отпечатки лапок.
— Как ты различаешь? Для меня все следы одинаковые.
— Научишься, — он помог ей подняться. — Если захочешь.
Странное дело: в её присутствии лес, знакомый до последнего дерева, открывался ему заново. Он видел его глазами Весты — удивлёнными, восторженными, замечающими то, на что он давно перестал обращать внимание.
Заледеневшие капли на кончиках еловых лап, похожие на хрустальные подвески, узоры инея на коре берёз, красные ягоды рябины, проглядывающие сквозь снег, как рубины в белой оправе. Они поднялись на холм, откуда открывался вид на заснежённую долину. Река, скованная льдом, серебрилась в солнечных лучах. Лес расстилался внизу бескрайним белым морем.
— Боже мой! — прошептала Веста, и Родион с удивлением заметил слёзы, блестящие на её ресницах. — Какая красота. Я теперь понимаю, почему ты не смог уехать отсюда. Почему сражался за эту землю.
Она смотрела вдаль, а слёзы текли по щекам, замерзая на морозе. Родион осторожно стёр их рукавицей.
— Ты замёрзла? Может, вернёмся?
— Нет. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Просто это слишком прекрасно. Словно я всю жизнь искала это место, сама не зная, что ищу.
В её словах Родион услышал эхо собственных мыслей, тех, что не раз посещали его в городе, в колонии, везде, где он тосковал по лесу. Словно эта девушка, выросшая в северном городе, чувствовала то же самое, что и он, коренной лесной житель.
На обратном пути, неподалёку от дома, Веста вдруг оступилась и упала в снег. Родион бросился к ней, но она лежала, раскинув руки, и смеялась мягко, как в перине.
Он протянул руку, помогая подняться, и вдруг заметил, что она больше не смеётся. Её лицо исказилось от боли, глаза расширились.
— Что? Что с тобой?
Он подхватил её на руки.
— Ничего, — она с трудом выдохнула. — Сейчас пройдёт. Таблетка в кармане.
Родион донёс её до дома бережно, как хрупкую драгоценность. Веста лежала у него на руках, лёгкая, словно ребёнок, но такая сильная внутри, что он чувствовал себя слабее. Приступы повторялись: сначала редко, раз в неделю, потом чаще. К февралю 2016 года Веста уже не могла подниматься на холм без отдыха, задыхалась при быстрой ходьбе, но упрямо продолжала помогать по хозяйству, ходить с Родионом на короткие прогулки, учиться различать следы зверей и повадки птиц.
— Тебе нужно к врачу, — настаивала Авдотья Семёновна. — Я все связи подниму, устрою тебя в областную больницу.
— Вот только свяжись с ними, со змеями в белых халатах, — ворчал Захарович. — Залечат, денег вытянут. А толку?
— Не все там змеи, — возражала тётя Дуся. — Сергей Павлыч, помнишь, тебе после инфаркта жизнь спас? Он теперь заведующий в областной больнице. Позвоню ему.
Родион молча слушал их перепалку, наблюдая, как Веста вяжет шарф, словно разговор не о ней. Спокойная, сосредоточенная с лёгкой улыбкой. Только бледность и синеватые круги под глазами выдавали, что каждый вдох даётся ей с трудом.
— Я боюсь, — призналась она ему вечером, когда они остались вдвоём на веранде. — Не смерти, больниц… Маму там мучили перед смертью. Месяц лежала под капельницами, а потом всё равно…
Она запнулась. Родион взял её руки в свои, маленькие, холодные, с выступающими венами.
— Я буду с тобой каждый день, — обещал он.
В её глазах мелькнуло что-то: то ли надежда, то ли страх, то ли тихая благодарность. И Родион понял с пронзительной ясностью, что не переживёт, если потеряет её, что незаметно для себя полюбил эту странную, сильную девушку с больным сердцем, полюбил её смех, её умение видеть красоту в простых вещах, её стойкость и нежность.
Связи Авдотьи Семёновны сработали. Весту положили на обследование в областную клинику. Родион ездил к ней каждый день, невзирая на расстояние и погоду: 15 км до райцентра на стареньком Урале, потом автобусом ещё 40 до областной больницы. В выходные возил деда. Старик, впервые увидев Весту в больничной палате, едва сдержал слёзы.
Обследование заняло две недели. Родион ждал результатов как приговора, молясь всем богам, которых только знал. И вот день настал. Сергей Павлович, пожилой врач, вызвал их с тётей Дусей в кабинет:
— Состояние серьёзное, но не безнадёжное, — говорил он, показывая снимки. — Аневризма на фоне врождённого порока. Нужна операция, и чем скорее, тем лучше.
— Сколько стоит такая операция? — прямо спросила Авдотья Семёновна.
Врач назвал сумму, от которой у Родиона потемнело в глазах. Миллион.
— Откуда у семьи лесника взять такие деньги?
— Есть вариант, — продолжил Сергей Павлович. — Квота на бесплатное лечение по федеральной программе, но там очередь на два года минимум.
— Два года?! — выдохнул Родион. — У неё нет двух лет. — Вы же сами сказали…
Врач снял очки, устало потёр переносицу.
— Поэтому я и позвал вас. Авдотья Семёновна когда-то спасла моего сына, вытащила с того света. Я готов помочь с документами на квоту, ускорить процесс. Тут нужны другие рычаги.
Они вышли из больницы молча. Моросил холодный мартовский дождь, перемешанный со снегом. Тётя Дуся, кутаясь в старую шаль, вдруг остановилась и сказала:
— Есть у меня деньги. 40 лет копила, с молодости откладывала.
— Тётя Дуся… — Родион покачал головой.
— Там не тысячи нужны, а миллион.
— 420 тысяч, — отчеканила она. — Лежат в банке на чёрный день. И ещё дом в районе от родителей остался. Его продать — ещё несколько тысяч выйдет.
— Но это всё, что у вас есть, — воскликнул Родион. — Вся жизнь!
— А на что их тратить, как не на семью?- Тихо спросила Авдотья Семёновна, — Родька, эти деньги я копила 40 лет. Думала себе на похороны, да на дом престарелых, если уж совсем немощна буду. А теперь вижу, Бог их для другого берёг.
— Тётя Дуся… — Родион обнял её, чувствуя, как дрожат её худые плечи, — Вы же знаете, что мы с дедом вас никогда… —
— Знаю, — она высвободилась из объятий. — Но не в этом дело. Веста мне, как дочь, которой не было. И тебе..., —она пристально посмотрела ему в глаза, -— Ты любишь её, Родька? Я же вижу.
Он не стал отрицать. Лгать тёте Дуси он не мог.
— Завтра пойду в банк, — решительно сказала она. — А ты постарайся узнать, кому и сколько дать надо, чтобы квоту быстрее выделили. Не смотри так, — усмехнулась она, заметив его взгляд. — Я медсестрой 40 лет проработала. Знаю, как наша система устроена. Без взятки никуда.
Весна расцветала за окнами больницы, а Веста угасала с каждым днём. Лицо её стало прозрачным, как фарфор. Глаза казались огромными на исхудавшем лице. Но улыбка, эта удивительная светлая улыбка, не сходила с губ.
— Расскажи, что в лесу? — просила она каждый раз, когда Родион приходил. — Птицы вернулись, а подснежники?
Он рассказывал про первых грачей, про ручьи, прорывающие дорогу сквозь подтаявший снег, про перелётных птиц, возвращающихся с юга. Иногда приносил веточки с набухшими почками, и она ставила их в банку с водой, наблюдая, как разворачиваются первые листочки.
Дела с квотой двигались медленно. Деньги тёти Дуси ушли в неизвестном направлении. Расписок никто не давал. Обещания звучали туманно. Родион не находил себе места от беспокойства. Веста слабела, врачи качали головами, шептались в коридоре, а потом случился новый приступ, страшнее предыдущих.
Весту едва успели откачать. Врачи перевели её в реанимацию, поставили аппарат искусственной вентиляции лёгких. Радиона не пускали. Он дежурил в коридоре, прислонившись к стене, сутками.
Через три дня Весту перевели обратно в палату — ослабевшую, с синими тенями под глазами, но живую. Сергей Павлович, встретив Родиона в коридоре, сказал прямо:
— Чудо, что она выкарабкалась. Но следующий приступ может быть последним. Времени почти не осталось.
В тот вечер Родион сидел у её постели, держа её руку. Веста спала, дыхание было прерывистым, на лбу выступили капельки пота. Он смотрел на её лицо, такое родное за эти месяцы, и чувствовал, как разрывается сердце от бессилия. Лунный свет проникал в окно, рисуя на стене причудливые тени. Одна из них напоминала дерево, раскидистое, с узловатым стволом, похожее на старую рябину, что росла у них во дворе.
— Рябина, — шептала Веста раньше, улыбаясь. — Моё имя похоже на это слово.
И тут его осенило. Он тихо вышел из палаты, спустился на улицу, нашёл нужное дерево. В больничном парке ветка с набухшими почками отломилась с тихим хрустом, словно сама шла в руки.
Когда Веста проснулась, он сидел рядом, сжимая в пальцах веточку рябины.
— Что это? — спросила она слабым голосом.
— Рябина, — ответил Родион, положив веточку ей на ладонь. — Я должен тебе кое-что сказать.
Она молча смотрела на него своими огромными серыми глазами, в которых отражался лунный свет.
— Я люблю тебя, — вырвалось у него. — Люблю так, как никогда никого не любил. И не полюблю. Если суждено мне любить, то только тебя.
Веста слабо улыбнулась, сжимая веточку.
— Я тоже, Родя.
— Выходи за меня.
Он взял её руку осторожно, словно боялся сломать.
— Когда поправишься, мы поженимся и посадим рябину у дома. Она будет расти вместе с нашим счастьем.
— А если я не поправлюсь?
— Поправишься, — твёрдо сказал он. — Обещаю тебе, чего бы это ни стоило.
В эту ночь, выйдя из больницы, Родион долго бродил по улицам областного центра. Весенний ветер трепал волосы, в лужах отражались звёзды. Он думал о тёте Дуси, отдавшей все сбережения, о деде, молящемся за девушку, которую знал всего несколько месяцев, о Весте, улыбающейся даже на пороге смерти. А ещё о деньгах, которых не хватало, о квоте, которая могла опоздать, о времени, утекающем сквозь пальцы.
продолжение следует …