Жизнь Олега можно было бы разделить на два периода: до Риммы и после. И если первый был наполнен светом и надеждой, то второй оказался долгим, изматывающим падением в глубокий колодец, из которого он так и не сумел выбраться.
Он пришел в школу № 17 сразу после педагогического колледжа, молодой, полный идеалистичных порывов историк. Двадцать два года, высокий, подтянутый, с густыми черными волосами, которые он по-юношески постоянно откидывал со лба, и темными, почти черными глазами, в которых горел внутренний огонь. Для девятиклассниц его появление стало настоящим событием. Он был не похож на других учителей — молодой, красивый, с ним можно было шутить, и он говорил с ними на одном языке.
Среди девушек, которые смотрели на него с обожанием, была Римма. Она не была самой заметной, но в ней была какая-то особая, хрупкая грация. Когда их взгляды встречались, она не отводила глаз, как другие, а смотрела прямо, заинтересованно, с легкой улыбкой. Ему понравилась эта смелость. Понравилось, как она заправляла кончик ручки в уголок губ, задумавшись, и как ямочки на щеках появлялись, когда она смеялась над его шуткой.
Он боролся с собой, понимая всю безрассудность и этическую сомнительность своих чувств. Но сердце не слушалось доводов разума. Их первое случайное свидание случилось в городском парке, уже после окончания учебного года. Говорили обо всем на свете, и Олег с удивлением обнаружил, что эта семнадцатилетняя девчонка кажется ему понятнее и ближе, чем многие сверстницы.
Потом пришла повестка из военкомата. Армия. Год разлуки. Для Олега это было как гром среди ясного неба. Но в его молодости и наивности родился план, достойный рыцарского романа.
Он пошел к отцу Риммы. Стучалось сердце, ладони были влажными. Сидя на краешке стула в уютной кухне, пахнущей пирогами, он, глядя в суровые глаза мужчины, сказал: «Я люблю вашу дочь. Я ухожу в армию. Даю вам слово, что вернусь и женюсь на ней. Я буду ее обеспечивать и оберегать».
Отец, прошедший суровую школу жизни, смотрел на этого красивого мальчишку со смесью удивления и жалости. Он видел его искренность, но видел и горящие щеки Риммы, которая подслушивала у двери. «Любовь — дело хорошее, — сказал он, тяжело вздыхая. — Но жизнь — штука сложная. Не торопитесь, детки».
Но они уже торопились. Олег уехал. Письма от него приходили почти каждый день. Длинные, полные любви, тоски и планов на будущее. Римма отвечала реже, ее письма были короче, полны описаний вечеринок и новых нарядов. Но Олег читал между строк свою любовь, свое ожидание.
Возвращение из армии было триумфальным. Он вернулся еще более подтянутым, мужественным, с новыми резкими чертами лица. Через три месяца они поженились. Молодожены сняли маленькую однокомнатную квартиру на окраине города. Казалось, сбывается все, о чем он писал в тех самых солдатских треугольниках.
Но сказка закончилась в тот момент, когда началась бытовая жизнь. Первой трещиной стал вопрос денег. Олег, работавший в школе, получал скромно. Римма, окончив курсы секретарей, быстро поняла, что работа — не для нее. Ей хотелось красиво одеваться, ходить в кафе, иметь новейший телефон. Ей было мало.
«Ты что, не мужчина? Не можешь семью обеспечить?» — эти слова стали первым ядовитым дротиком, вонзившимся в его самолюбие. Он пытался объяснять, искал подработки, репетиторствовал по вечерам. Но чем больше он зарабатывал, тем больше ей хотелось. Денег всегда было мало.
Скандалы стали частью их жизни. Она кричала, что он неудачник, что ее подруги вышли замуж за бизнесменов и ездят на дорогих машинах. Она била посуду, могла наговорить обидных, унизительных слов, что он, сжав кулаки, уходил из дома и часами бродил по темным улицам, пытаясь заглушить боль.
Уюта в доме не было. Она не готовила, ссылаясь на усталость или просто нежелание. Вечерами он приходил с работы, а на плите его ждала холодная кастрюля с вчерашними макаронами или ничего. Дом, который он мечтал наполнить теплом, стал для него каменным мешком, холодным и безрадостным.
Потом родилась первая дочка, Машенька. Олег души не чаял в маленьком комочке. Он сам вставал по ночам, сам готовил, сам гулял с коляской. В ребенке он нашел отдушину, смысл терпеть все это. Рождение второй дочки, Аленки, лишь удвоило его любовь и его ответственность. Он жил ради этих двух пар глаз, которые смотрели на него с безграничным доверием.
Но для Риммы дети стали еще одним инструментом давления. «Ты думаешь только о них! А я? Я молодая, красивая, а должна сидеть в четырех стенах с двумя детьми!» Скандалы усиливались. Чувство вины, навязанное ей, разъедало его изнутри.
Именно тогда он впервые прикоснулся к бутылке. Сначала просто чтобы залить горе, заглушить унижение, уснуть после очередного скандала. Пьяный, он становился другим — не злым, а тихим, плачущим. Он мог сидеть в ванной и шептать имена дочерей, извиняясь перед ними за то, что не может сделать их мать счастливой, а значит, и их жизнь — безоблачной.
Его родители и сестра видели, как он разрушается. Они уговаривали, плакали, умоляли его взять себя в руки. Олег, трезвый, с ясными, полными стыда глазами, обещал. Он бросал пить. На неделю, на две. Дом ненадолго наполнялся призраком надежды. Он играл с девочками, пытался заговорить с Риммой, строил планы. Но стоило ей снова начать — с упрека, с холодного взгляда, с брошенной в сердцах фразы, — все рушилось. Он срывался и уходил в запой, еще более глубокий и отчаянный.
Они жили как соседи, деля одну территорию, но существуя в параллельных реальностях. Он — в мире своей работы, дочерей и внутренней боли. Она — в мире своих претензий, обид и поиска развлечений за пределами дома.
Инсульт случился внезапно, в один из обычных вечеров. Он мыл посуду после ужина, который приготовил себе и девочкам. Римма смотрела телевизор. Позже она рассказывала, что услышала глухой звук падения тела.
Врачи в реанимации боролись за его жизнь двое суток. Тромб оказался слишком большим, повреждения мозга — несовместимыми с жизнью. Тридцать пять лет. Всего тридцать пять.
Мама Олега, приехав в больницу и услышав приговор, не кричала. Она горько, безутешно плакала, обняв его сестру, которая металась по коридору, не находя себе места, повторяя: «Олежка, милый, что же они с тобой сделали?»
Римма на похоронах была в черном, с траурной вуалью. Она плакала навзрыд, опираясь на руку своего брата, и все окружающие шептали: «Бедная, как же она, одна с двумя детьми…» Ее слезы казались искренними. Может быть, в тот момент она и правда оплакивала то, что осталось в прошлом, — того самого красивого молодого учителя, который когда-то пришел к ее отцу с горящими глазами и дал слово.
Но когда суета похорон улеглась и жизнь, казалось, пошла своим чередом, Римма так и не смогла или не захотела понять главного. Она жаловалась подругам на несправедливость судьбы, на тяжелую долю вдовы, искала виноватых в плохом ремонте в квартире или в недостаточной, по ее мнению, помощи от родителей Олега.
Она не видела связи между своими скандалами, своей холодностью, своей ненасытной жаждой «большего» и той пустотой, которая заставила Олега искать утешение на дне стакана. Она не понимала, что именно ее слова, как тонкие лезвия, годами перерезали ему жилы, подтачивая его волю к жизни, пока его сердце, израненное и уставшее, не остановилось.
Девочки, Маша и Алена, остались без отца. Без его сильных рук, которые подбрасывали их к потолку, без его тихого голоса, читавшего сказки на ночь, без его любви, которая была для них единственным по-настоящему надежным причалом в их маленьком, хрупком мире.
А Олег… Он так и остался в памяти тех, кто его по-настоящему любил, тем самым высоким красавцем с темными глазами, полными надежды, который когда-то, не зная о грядущей буре, пошел к отцу своей возлюбленной и дал слово, которое сдержал. Ценой всей своей жизни.