– Алина, я не шучу. Это последний разговор. Либо ты находишь способ отдать мне мою долю, либо я начинаю действовать.
Кирилл стоял в прихожей, не снимая грязных ботинок. От него пахло сырым октябрьским ветром и дешёвым табаком. Он смотрел на сестру тяжёлым, загнанным взглядом, и в этом взгляде не было ни капли родственного тепла. Только стальная, холодная решимость.
– Кирюш, да где я тебе её возьму? – Алина устало прислонилась к дверному косяку. Она только что пришла с работы, ещё даже не успела переодеться. На ней был строгий офисный костюм, который сейчас казался театральным реквизитом на фоне разворачивающейся драмы. – Продать квартиру? А куда мы с Никитой и мамой пойдём? На улицу?
– Меня это не волнует, – отрезал он. Голос его был глухим, лишённым эмоций. – Можешь взять кредит. Можешь занять у своих богатых подружек. Можешь продать почку. Мне всё равно. У меня есть право на четверть этой трёшки. И я хочу получить его в денежном эквиваленте. Срочно.
Из глубины квартиры донёсся шаркающий звук и тревожный голос их матери, Светланы Игоревны:
– Кто там, Алиночка? Опять Кирилл? Господи, да что ж это такое...
Кирилл дёрнул плечом, словно хотел сбросить с себя материнский голос.
– Вот именно. «Что ж это такое». Это я тебе скажу, что. Это когда родной сестре плевать, что её брата скоро в асфальт закатают. Думаешь, я от хорошей жизни сюда хожу, унижаюсь?
Он сделал шаг вперёд, и Алина инстинктивно отступила вглубь коридора. Его лицо, обычно простоватое и даже добродушное, сейчас было искажено гримасой отчаяния. Морщины у рта залегли глубже, а под глазами темнели почти чёрные круги.
– Какие-то проблемы? Так решай их сам! – вспылила она. – Почему я должна расплачиваться за твои ошибки? Ты взрослый мужик! У тебя своя семья есть!
– Вот именно потому, что есть, я и здесь! – рявкнул он так, что в серванте в гостиной жалобно звякнула посуда. – Ольгу мою на работе сократили. У меня заработки – сам знаешь какие, сезонные. А долг висит. И люди, которым я должен, ждать не любят. Они мне уже популярно объяснили, что будет со мной. А потом и с Ольгой, и с дочкой. Поняла?
Он выдохнул и уже тише, с какой-то пугающей безнадёжностью добавил:
– Я не прошу. Я требую своё. По закону. Эта квартира осталась от отца нам всем. Мне принадлежит четверть. Я хочу её получить. Если ты не продаёшь квартиру, значит, выкупай мою долю. Рыночная стоимость известна. Считай.
– У меня нет таких денег! – почти крикнула Алина. – Нет! Я простой бухгалтер, у меня сын-студент и мама-пенсионерка на руках! Откуда у меня миллионы?
Кирилл усмехнулся. Кривая, злая усмешка.
– Не хочешь по-хорошему... что ж. Я тебя предупредил. Раз я имею право на часть этой жилплощади, значит, я имею право здесь жить. И не один. У меня много знакомых, которым негде переночевать. Приведу сюда пару-тройку бездомных. Поселю в своей, так сказать, комнате. Будем жить большой дружной семьёй. Думаю, твои соседи по элитной новостройке будут в восторге. И ты тоже.
Он развернулся и, не прощаясь, вышел, с силой хлопнув дверью. Алина осталась стоять посреди коридора, и ледяной ужас медленно пополз по её венам. Она знала своего брата. Если он дошёл до такой угрозы – он её исполнит.
Вечер прошёл как в тумане. Светлана Игоревна пила валерьянку и причитала, какой у неё неблагодарный сын, доводящий родную мать. Никита, семнадцатилетний сын Алины, заперся в своей комнате, включив на полную громкость музыку, чтобы не слышать бабушкиных стенаний. Алина сидела на кухне, тупо глядя в тёмное окно.
Она перебирала в уме варианты. Кредит? Ей не дадут такую сумму. Продать? Но куда ей деваться с матерью и сыном? На съёмную квартиру уйдёт вся зарплата, а на покупку чего-то меньшего денег от её доли не хватит. Мысли путались, заходили в тупик. Она вспоминала Кирилла – не такого, как сегодня, а прежнего. Весёлого парня, который таскал её в детстве на санках, чинил её первый велосипед, защищал от хулиганов. Куда всё это делось? Когда они стали чужими, врагами, делящими квадратные метры?
Два дня прошли в гнетущей тишине. Кирилл не звонил и не приходил. Алина почти начала надеяться, что он одумался, что это был просто блеф, крик отчаяния. Но на третий день, в субботу утром, в дверь позвонили. На пороге стоял Кирилл. А за его спиной мялся невысокий, обрюзгший мужичок в грязной болоньевой куртке и с мутным, несчастным взглядом. От него несло застарелым перегаром и какой-то общей неустроенностью.
– Знакомься, сестра, – с фальшивой бодростью сказал Кирилл. – Это Геннадий. Мой старый товарищ. У него временные трудности с жильём. Он поживёт у нас. В моей комнате. Правда, Гена?
Геннадий неопределённо хмыкнул и виновато посмотрел на свои стоптанные ботинки.
– Не волнуйся, он тихий, – продолжал Кирилл, проталкивая своего гостя в квартиру. – Много места не займёт. Вот, проходи, Гена, располагайся. Та комната, что дальше по коридору – теперь наша.
Алина стояла, как громом поражённая. Она не могла вымолвить ни слова. Это был не блеф. Кошмар начался.
Первые дни были адом. Геннадий, оказавшийся человеком по натуре не злым, но совершенно опустившимся, вносил в их налаженный быт невыносимый хаос. Он подолгу занимал туалет, оставляя после себя клубы едкого сигаретного дыма и стойкий запах несвежего тела. Он ходил по квартире в засаленных трениках, садился на их диван в гостиной и часами смотрел телевизор, бесцеремонно щёлкая каналами.
Светлана Игоревна при виде него хваталась за сердце и удалялась в свою комнату, откуда доносились её тихие всхлипы. Никита приходил из института и, молча проскользнув мимо «постояльца», запирался у себя. Атмосфера в квартире стала густой и ядовитой. Алина чувствовала себя как в осаждённой крепости.
Она пыталась говорить с Кириллом. Ловила его, когда он приносил Геннадию еду – дешёвые пельмени и консервы.
– Прекрати это! Умоляю! – шептала она, чтобы не услышали мать и сын. – Ты же видишь, что творишь! Маме плохо, Никита сам не свой!
– А мне было не плохо, когда ко мне домой приходили и обещали ноги переломать? – так же шёпотом отвечал он, и в его глазах плескалась ненависть. – Я тебя предупреждал. Деньги на бочку, Алина. И твой уютный мирок вернётся.
Однажды вечером, когда Геннадий, выпив лишнего, уснул прямо в кресле в гостиной и захрапел на всю квартиру, у Алины сдали нервы. Она набрала номер брата.
– Забирай своего друга. Немедленно.
– Деньги нашла? – равнодушно спросил он.
– Я заплачу тебе. Не всю сумму сразу. Я... я возьму потребительский кредит, сколько дадут. Продам машину. Это будет первый взнос. Остальное – потом. Как-нибудь. Только забери его.
В трубке повисло молчание. Потом Кирилл сказал:
– Хорошо. Завтра утром приеду. Подготовь, что сможешь. И помни: это только начало. Я от своего не отступлюсь.
На следующий день он приехал один. Забрал сонного и недоумевающего Геннадия, бросив ему на прощание пару мятых купюр. Перед уходом он посмотрел на сестру.
– Я жду. У тебя неделя, чтобы собрать первый взнос.
Алина бросилась в банки. Ей одобрили кредит, но сумма была смехотворной по сравнению с тем, что требовал брат. Старенькая машина ушла за копейки. Собранных денег едва хватало на десятую часть его доли. Она позвонила Кириллу и сказала, какую сумму готова отдать.
– Ты смеёшься? – прорычал он в трубку. – Это даже не смешно. Считай, что я дал тебе отсрочку. Но если через месяц не будет нормального предложения, Гена вернётся. И не один.
Началась мучительная жизнь в ожидании. Алина плохо спала, постоянно вздрагивая от каждого шороха. На работе она делала ошибки, получила выговор от начальства. Светлана Игоревна постоянно жаловалась на сердце, на давление, на неблагодарных детей, которые свели её в могилу.
– Почему ты ему не поможешь? – вкрадчиво спрашивала она Алину одним из вечеров. – Он же твой брат. Пропадет ведь человек.
– Мама, чем? – срывалась Алина. – Чем я ему помогу? Откуда мне взять эти деньги?
– Ну не знаю... Ты же у нас умная, resourceful. Что-нибудь бы придумала. Квартиру разменять можно... Купим тебе однушку, а нам с Никитой что-нибудь поменьше...
Алина смотрела на мать и не верила своим ушам.
– Разменять? Эту квартиру, где мы всю жизнь прожили? Где каждая вещь – память об отце? Ты этого хочешь?
– Ну а что делать, доченька? – вздыхала Светлана Игоревна, вытирая уголок глаза сухим платком. – Кровь не водица. Брату надо помочь.
В этот момент в Алине что-то сломалось. Она вдруг поняла, что мать, с её вечными вздохами и жалобами, на самом деле подталкивает её к этому решению. Она жалеет Кирилла больше, чем её.
Апогей наступил через неделю. Вечером, когда Алина пыталась помочь Никите с курсовой, раздался звонок. Голос Кирилла был странно тихим.
– Приезжай. Ольга из дома выгнала. Сказала, пока денег не принесу, чтобы не возвращался. Мне идти некуда. Я поживу у вас. Я же имею право.
Через час он был у них. Без вещей, в одной лёгкой куртке, хотя на улице уже лежал снег. Он выглядел ужасно: осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. Молча прошёл в ту самую комнату, где недавно обитал Геннадий, и лёг на диван, отвернувшись к стене.
Так они стали жить вчетвером. Вернее, не жить, а существовать в одном пространстве. Кирилл почти не выходил из комнаты. Он не ел то, что готовила Алина, перебиваясь хлебом и водой. Он не разговаривал ни с кем. Просто лежал, глядя в стену. Его молчаливое, укоризненное присутствие было в сто раз хуже, чем шумный и неопрятный Геннадий.
Светлана Игоревна теперь разрывалась. Она носила сыну тарелки с едой, которые тот молча отодвигал. Она садилась на край его дивана и начинала плакать, уговаривая его «не губить себя».
– Кирюшенька, сынок, ну поешь хоть немного. Посмотри, на кого ты похож. Алиночка, ну сделай же что-нибудь! Он же умрёт!
Алина чувствовала, как сходит с ума. Однажды она не выдержала. Вошла в комнату к брату.
– Сколько это будет продолжаться? Ты пришёл сюда, чтобы уморить себя голодом и сделать меня виноватой в своей смерти?
Он медленно повернулся.
– Я пришёл жить на свою законную жилплощадь. Денег у тебя для меня нет. Продавать квартиру ты не хочешь. Вот он, результат.
– Но так жить невозможно! – вскричала она. – Мы не можем жить в одной квартире! Мы ненавидим друг друга!
– Вот и я о том же, – спокойно ответил он. – Так что продавай. Или выкупай. Другого выхода нет.
И тогда Алина приняла решение. Холодное, страшное, но единственно возможное. Весь следующий день она провела у риелтора. Она выставила квартиру на продажу. Покупатель нашёлся на удивление быстро – молодая пара, которой понравился и район, и планировка.
Вечером она собрала их всех в гостиной. Кирилл сидел насупившись, Светлана Игоревна смотрела с тревогой.
– Я продаю квартиру, – сказала Алина ровным, безжизненным голосом. – Задаток уже получен. Через две недели сделка.
Кирилл поднял голову. В его глазах мелькнуло торжество.
– Наконец-то.
– Рано радуешься, – прервала его Алина. – Свою четверть ты получишь. До копейки. Можешь отдавать свои долги. А мы с мамой и Никитой переезжаем. Я уже нашла вариант.
– Ну и слава богу, – вмешалась Светлана Игоревна. – Наконец-то всё разрешится. Купишь нам хорошую квартирку, да, дочка?
Алина посмотрела на мать долгим, тяжёлым взглядом.
– Нет, мама. Я куплю квартиру только себе и Никите. А ты... ты поедешь жить к Кириллу. Ты же так за него переживала. Так хотела ему помочь. Вот и поможешь. У него теперь будут деньги. Он купит себе жильё, и ты будешь жить с ним. С любимым сыном.
В комнате повисла оглушительная тишина. Светлана Игоревна смотрела на дочь, не веря своим ушам. Её лицо медленно бледнело.
– Как... как это? Алина? Ты... ты что такое говоришь? Ты выгоняешь родную мать?
– Я не выгоняю, – голос Алины был твёрд, как сталь. – Я просто выполняю твою волю. Ты хотела, чтобы я помогла брату. Я помогла. Я лишилась дома, где прожила всю жизнь. А ты хотела, чтобы о нём позаботились. Теперь твоя очередь. Он твой сын. Вот и заботься.
Кирилл вскочил.
– Ты с ума сошла? Зачем она мне? У меня Ольга, дочка! Куда я её поселю?
– А это уже твои проблемы, – усмехнулась Алина, и усмешка эта была точной копией его недавней, злой и кривой. – Ты же хотел свою долю? Получи. А мама – это бонус. Она же так тебя любит. Говорила, что кровь – не водица. Вот и будете вместе.
Она развернулась и вышла из комнаты, оставив их одних – ошеломлённого брата и рыдающую мать. Она не чувствовала ни злорадства, ни удовлетворения. Только огромную, выжженную пустыню внутри. В ту ночь она впервые за много месяцев спала крепко, как мёртвая.
Через две недели сделка состоялась. В банке, после подписания всех бумаг, Алина молча перевела на счёт Кирилла его долю. Он попытался что-то сказать, но она просто отвернулась и ушла.
Она купила небольшую двухкомнатную квартиру на окраине города, в старом панельном доме. Переезд был быстрым и суетливым. Никита, на удивление, воспринял всё стоически, молча таская коробки и разбирая вещи.
В день переезда позвонила Светлана Игоревна. Она рыдала в трубку, говорила, что Кирилл снял какую-то конуру, что Ольга её ненавидит и не разговаривает с ней.
– Алиночка, доченька, забери меня! Я не могу так! Прошу тебя!
– Мама, – сказала Алина, глядя в окно своей новой, чужой кухни, – ты свой выбор сделала, когда подталкивала меня продать квартиру, чтобы спасти его. Теперь живи с этим выбором.
Она положила трубку и заблокировала номер матери. А потом и номер брата. Она сидела за пустым кухонным столом, и слёзы медленно катились по её щекам. Это были не слёзы жалости или тоски. Это были слёзы по той семье, которой у неё больше никогда не будет. Она победила. Она отстояла себя и своего сына. Но цена этой победы оказалась непомерно высокой. Впереди была новая жизнь, но старая, со всеми её воспоминаниями, была вырвана с корнем, и на её месте осталась лишь незаживающая рана.