Глава 1
Олень.
Это слово повисло в воздухе моего собственного дома, прозвучав из приоткрытой двери ванной и пройдя сквозь шум воды, будто отравленная стрела. Оно вонзилось куда-то ниже ребер, в самое нутро, и застыло там, ледяное и тяжелое. Я замер на пороге кухни, сжимая в руке пустую кружку, которую шел мыть. Вся кровь отхлынула от лица, оставив лишь странное, ватное ощущение нереальности происходящего. Этого не может быть. Мне показалось. Это какая-то абсурдная, дурацкая ошибка.
Но голос за дверью был знаком до каждой интонации. Голос моей жены, Алины. Тот самый, который обычно ласково будил меня по утрам, который мог рассказывать часами о какой-то ерунде, случившейся у нее на работе, и от которого у меня внутри становилось тепло и спокойно. Сейчас в нем было что-то новое, чуждое — нарочито-бодряческое, снисходительное и… циничное. Таким тоном я ее никогда не слышал. Никогда.
«Да не парься ты так, — говорила она, и по тому, как звучали слова, я понял, что она вставила телефон на громкую связь, пока красит губы или поправляет волосы перед зеркалом. — Муж ничего не узнает, он у меня олень».
Олень.
Слово-приговор. Слово-плевок. Оно обрушило на меня весь тот уютный, выстроенный за семь лет брака мирок, в котором я жил, как в аквариуме с подсветкой. Я был тем самым «оленем», который добросовестно таскал на своей спине весь этот их общий быт, который вкалывал на двух работах, чтобы оплатить эту самую ванную с итальянской плиткой, которую она так хотела. Который верил, что ее усталая улыбка, когда я приползал домой за полночь, — это знак какой-то особенной, выстраданной любви. А она в это время… что она делала? С кем она говорила?
В голове замигали кадры, как в сломанном проекторе. Вчерашний ужин. Она сидела напротив, ковыряла вилкой салат, и я спросил, не заболела ли она. «Устала просто, — ответила она, глядя куда-то мимо меня, в окно. — Проект новый, нервный». Я поверил. Я всегда верил. Я — олень.
«Он же ничего не видит, — продолжал голос из-за двери, и каждая фраза была новым ударом тупым ножом. — Вчера вот подарил мне этот ужасный шарф, думал, я обрадуюсь. А я тебе говорю, он даже не в состоянии запомнить, что я не переношу кислотные цвета. Носить это? Ни за что. Пусть лежит на дальней полке, для отчета».
Я машинально посмотрел на коридор. На той самой дальней полке в шкафу, аккурат рядом с ее сумкой от Louis Vuitton, которую я полгода откладывал с каждой зарплаты, действительно лежал сверток в подарочной бумаге. Я купил этот проклятый шарф в обеденный перерыв, забежав в бутик рядом с офисом. Мне показалось, что яркий, коралловый цвет напомнит ей о лете, о нашем отпуске в Испании три года назад. Она тогда загорала в таком же ярком парео. Я думал, это будет мило. Романтично. А она… она видела в этом лишь подтверждение моей дурости. Моей оленьей сущности.
Комок подкатил к горлу, такой тугой и горячий, что я едва сдержал рвотный позыв. Рука, сжимавшая кружку, задрожала. Я поставил ее на стол с таким грохотом, что сам вздрогнул. Из-за двери ванной мгновенно наступила тишина. Шум воды прекратился.
«Лин, ты что-то уронила?» — донесся голос ее подруги, Оксаны. Я знал этот визгливый тембр.
Я не двигался. Стоял посреди кухни, как идиот, вцепившись пальцами в столешницу. Мне казалось, что если я сейчас пошевелюсь, мое тело просто рассыплется на тысячи мелких, окровавленных осколков. Внутри все застыло. Мысли не шли, они бились в черепной коробке, как перепуганные мухи о стекло. Кто? Когда? Как долго?
Дверь ванной со скрипом отворилась. Из нее выплыло облако пара, а в нем — Алина. Моя жена. Та самая женщина, в чьих глазах я еще вчера клялся увидеть старость. Она была в своем плюшевом белом халате, волосы собраны в пучок, лицо распаренное, безмятежное. Увидев меня, она на мгновение застыла, но лишь на мгновение. Мастерство лжи было отточено до автоматизма.
«Ой, а ты чего тут стоишь, как памятник?» — улыбнулась она. Улыбка была той самой, домашней, лучистой. Как она это делала? Как можно за секунду переключиться с ядовитого шепота о «олене» на эту сияющую маску любящей жены? Меня от этого зрелища бросило в жар. Ладони стали влажными и холодными.
«Я… кружку…» — выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. Я не мог вымолвить ничего связного.
Она подошла ближе, прошмякала по кафелю своими тапочками-зверюшками — подарок на прошлый день рождения, который она, видимо, тоже терпеть не могла. Приблизилась и положила руку мне на лоб. Ее прикосновение, всегда бывшее для меня исцелением, сейчас вызвало резкий, почти физический спазм отвращения. Я едва не отпрянул.
«Ты какой-то бледный. Не заболел? Может, чаю?» — ее голос был полон заботы. Искренней, черт побери, заботы! Это было невыносимо.
«Нет, — я отстранился, сделав вид, что поправляю полотенце на вешалке. — Все нормально. Просто задумался».
Она посмотрела на меня чуть пристальнее, в ее глазах мелькнула тень чего-то — не тревоги, нет, скорее легкого любопытства, будто она рассматривала странное насекомое. «Ладно, я тогда с Оськой еще поболтаю, она не отстает», — махнула она рукой и скрылась в спальне, притворив за собой дверь.
Я остался один. Тишина на кухне стала густой, давящей, как вода на большой глубине. Я услышал, как снова зашипела вода в душе у соседей, как где-то за окном просигналила машина. Обычные звуки обычного вечера. Но для меня мир только что перевернулся с ног на голову.
Я медленно опустился на стул. Ноги не держали. Передо мной на столе лежала ее зажигалка, которую она вечно теряла. Рядом — детский рисунок нашей дочки Маши, прилепленный магнитиком к холодильнику. Стеллаж с ее любимым чаем. Все эти мелочи, из которых складывалось наше общее гнездышко, вдруг обрели новый, зловещий смысл. Они были не свидетельствами любви, а декорациями в грандиозном спектакле, где я играл роль доверчивого дурака. Оленя.
«Олень». Слово продолжало гореть у меня в мозгу, выжигая все на своем пути. Я попытался вспомнить последние месяцы. Где были недосказанности? Где те самые «мелочи», которые должны были насторожить?
И они поплыли перед глазами, как всплывает грязь со дна взбаламученного озера.
Ее новые рабочие совещания, которые все чаще затягивались далеко за полночь. «Кризис в отделе, ты не представляешь, как все напряжены». Я представлял. Я валился с ног от усталости, но шел на кухню, разогревал ей ужин и слушал ее жалобы, гладил по голове, жалел. Олень.
Ее телефон, который она стала класть экраном вниз. Сначала я не придал значения. Потом как-то заметил, что пароль она сменила. «Нас на работе обязали, политика безопасности». Я кивнул. Олень.
Поездка «с подругами» на выходные в соседний город. Она вернулась отдохнувшей, сияющей, пахнущей каким-то новым, незнакомым парфюмом. «Оська подарила,试用品, попробуй, тебе нравится?» Мне не понравился. Он был резким, чужим. Но я сказал «нормальный». Олень.
И самое главное — наша интимная жизнь. Она стала… другой. Редкой, какая-то механической, будто она отбывала повинность. Я списывал на ее усталость, на стресс. Говорил себе, что надо быть понимающим, терпеливым. Что все пары через это проходят. Олень. Добрый, заботливый, терпеливый олень.
Я поднялся со стула и подошел к окну. На улице темнело. Фонари зажигали свои желтые, сонные глаза. В одной из квартир напротив зажгли свет, и я увидел, как женщина накрывает на стол, а к ней подбегает маленькая девочка. Идиллия. Такой же мираж, как и мой.
Что мне делать? Ворваться в спальню, вырвать у нее телефон и устроить допрос с пристрастием? Вывалить на нее все эти свои «оленьи» догадки? Но что это даст? Она будет врать. Она уже доказала, что виртуозно владеет этим искусством. Она будет отрицать, увидит мою слабость, мою боль, и будет использовать это против меня. Или, что еще хуже, признается. И тогда этот хрупкий, стеклянный мир, в котором жила наша дочь, разобьется вдребезги окончательно и бесповоротно.
Маша. Мысль о ней пронзила меня новой, острой болью. Ей всего пять. Она обожала маму, она верила, что папа — самый сильный и самый добрый на свете. Что я скажу ей? «Извини, рыбка, папа оказался оленем, и мама нашла себе кого-то получше»?
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. По телу пробежала мелкая, нервная дрожь. Гнев. Он поднимался откуда-то из самых глубин, медленный, тягучий, как лава. Он был не таким, как обычная, бытовая злость. Он был холодным и целенаправленным. Он вытеснял собой первоначальный шок и боль.
Нет. Я не буду ничего делать. Не сейчас. Не в порыве.
Я не олень. Я не тот доверчивый лось, который позволит себя заманить в капкан и спокойно примет свою участь.
Я повернулся от окна и медленно прошелся по квартире. По нашей квартире. По этому полю битвы, которое я до сих пор считал крепостью. Я смотрел на каждую вещь, на каждую фотографию на стене — мы в Геленджике, мы на свадьбе у друзей, я несу ее на руках через лужу — и теперь видел в них не счастливые моменты, а улики. Доказательства моего ослепления.
Она вышла из спальни, уже одетая в домашнее платье. «Дорогой, ты чего ходишь, как привидение? Маша скоро из садика, поедешь забирать?»
Я посмотрел на нее. Вгляделся. В эти карие глаза, которые я всегда считал бездонными и честными. В идеальные черты лица, которые сейчас казались мне отлитой из воска маской. Я искал в них хоть каплю вины, хоть тень того циничного существа, что говорило из-за двери ванной. Но нет. Передо мной была моя Алина. Та самая.
«Да, — сказал я, и голос мой прозвучал на удивление ровно и спокойно. — Поеду».
Я взял со стола в прихожей ключи от машины. Мои пальцы не дрожали.
«А то, что хотел мясо разморозить на котлеты, не забыл?» — спросила она, завязывая фартук.
«Не забыл», — ответил я, уже открывая дверь.
Я вышел на лестничную площадку, и дверь захлопнулась за мной с глухим, окончательным звуком. Я прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Воздух в подъезде пах пылью и чьим-то слабым, приторным парфюмом.
Олень.
Сейчас это слово уже не резало, как нож. Оно стало холодным, твердым камнем у меня в груди. Топором, который я теперь держал в руках.
Она думает, что я ничего не вижу. Что я добрый, глупый олень, который будет пастись на своем лугу, пока его не прирежут.
Она ошибается.
Я не знал, кто он. Не знал, как долго это длится. Не знал, что она ему говорила обо мне, кроме того, что я «олень». Но я узнаю. Я должен узнать.
Я оттолкнулся от стены и медленно пошел вниз по лестнице. Каждый шаг отдавался в висках четким, мерным стуком. Стуком отсчета нового времени. Времени, когда доверие было мертво, а любовь превратилась в пепел. Впереди была поездка за дочерью, ужин, разговоры о пустяках. Целый вечер придется играть свою старую роль. Придется улыбаться, кивать, целовать ее в макушку. Придется быть оленем.
Но это ненадолго. Потому что внутри меня уже шел другой процесс — тихий, невидимый и беспощадный. Процесс охоты. Охоты на правду.
Я сел в машину, вставил ключ в замок зажигания, но не завел мотор. Просто сидел, глядя вперед через лобовое стекло. На асфальте передо мной растянулась лужа, оставшаяся после утреннего дождя. В ней плавало оранжевое, расплывчатое отражение фонаря — словно чья-то утонувшая, никому не нужная надежда. Моя надежда.
Потом я глубоко вздохнул, выдохнул и повернул ключ. Мотор ожил, рыкнул и заурчал. Пора было ехать забирать дочь. Пора было возвращаться в свой дом, который больше не был моим домом. К своей жене, которая больше не была моей женой.
Игра начиналась. И на кону была уже не любовь, а нечто большее — моя поруганная честь, мое растоптанное достоинство и будущее моей дочери. Я был готов. Олень готовился к бою.
Глава 2
Тот вечер стал для меня первым днем в новой, чужой жизни. Жизни, где я должен был играть роль, которую мне назначили без моего ведома. Роль оленя. И я играл ее, как Оскароносный актер, срывающий все аплодисменты. Я привез Машеньку из садика, качал ее на руках, слушал бессвязный, милый лепет о том, как они лепили из пластилина улиток, и как у Лизки из их группы новая кукла, которая умеет плакать настоящими слезами. Я целовал ее в макушку, вдыхая этот родной, сладкий запах детских волос, и чувствовал, как внутри у меня все сжимается в тугой, болезненный комок. Этот ребенок был единственным островком настоящего в океане лжи, который захлестнул меня с головой.
За ужином я был образцовым мужем и отцом. Разговаривал. Улыбался. Рассказал пару анекдотов про клиентов с работы — старых, вымученных анекдотов, которые Алина всегда слушала с одинаковой, снисходительной улыбкой. И сейчас она улыбалась так же. Сидя напротив меня, аккуратно отделяя мясо от косточки в тех самых котлетах, что я разморозил. Ее пальцы были изящны и безмятежны. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Она была спокойна, как озеро в безветренный день. А я сидел напротив и чувствовал себя подводным вулканом, готовым взорваться в любой момент, сметая и ее, и этот уютный стол, и всю эту жалкую пародию на семейное счастье.
«Папа, а почему ты такой тихий?» — вдруг спросила Маша, тыча в меня ложкой с картофельным пюре.
Алина подняла на меня взгляд. Не оценивающий, нет. Скорее, лениво-заинтересованный. Как смотрят на домашнее животное, которое ведет себя немного не так, как обычно.
«Папа устал, рыбка, — быстро ответил я, гладя дочь по руке. — Много работал сегодня».
«Олень много бегал по лесу?» — она захихикала, довольная своей шуткой.
Мир на секунду замер. Воздух стал густым, как сироп. Я видел, как взгляд Алины на мгновение стал острым, но тут же смягчился. Она рассмеялась. Легко и естественно.
«Да уж, наш папа — настоящий труженик лесной», — сказала она, и в ее голосе не было ни капли того яда, что звучал утром. Была лишь ласковая насмешка. Та самая, что раньше меня умиляла. Теперь же каждое такое слово было булавкой, вонзаемой в мое сознание. Она даже не подозревала, что ее тайный ярлык для меня уже стал моим внутренним именем. Моим клеймом.
После ужина, укладывая Машу спать, я сидел на краю ее кровати и слушал вечернюю молитву, которую она вместо молитвы рассказывала в виде списка всего, что произошло за день. «…и потом мы с Катей поссорились из-за фломастера, но потом помирились, и я нарисовала солнышко, а она — домик, и… папа, ты меня слушаешь?»
«Конечно, слушаю, солнышко», — прошептал я, сжимая ее маленькую теплую ладошку в своей. Я слушал. Но параллельно в голове у меня работал другой, чудовищный конвейер. Я анализировал. Собирал по крупицам.
Она заснула, уткнувшись носом в подушку. Я еще минут десять сидел рядом, глядя на нее, и чувствовал, как по щекам моих катятся тихие, горькие слезы. Они были не только от боли. Они были от бессилия. От страха за ее будущее. Что будет с этим маленьким, беззащитным существом, когда карточный домик нашего брака рухнет? И рухнет он. Я это знал уже точно. Вопрос был лишь в том, когда и как я его обрушу. И успею ли я подготовить для дочери хоть какую-то безопасную площадку среди обломков.
Выйдя из детской, я увидел, что Алина уже устроилась на диване в гостиной, укутавшись в плед и уткнувшись в телефон. На экране телевизора мелькали кадры какого-то модного сериала, но она не смотрела на него. Ее пальцы быстро и легко скользили по стеклянной поверхности смартфона. Она улыбалась. Той самой, счастливой, немного смущенной улыбкой, которую я помнил по первым годам нашего брака. Улыбкой, которую она дарила когда-то мне.
«Кому пишешь?» — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал просто заинтересованно, а не как допрос.
Она вздрогнула, словно я выстрелил, и почти машинально перевернула телефон экраном вниз. Прямо как в тех воспоминаниях, что мучили меня весь день. «Да так… Оська опять свои драмы разводит. Мужчина у нее новый, а он, оказывается, женат». Она покачала головой, изображая легкое презрение к подобным историям. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание.
«Ага, — кивнул я, подходя к кофемашине. — Сделать тебе капучино?»
«Нет, не надо, спасибо. Я на ночь не пью, потом не усну», — ответила она, снова беря в руки телефон, но уже не переворачивая его. Она просто держала его, будто ожидая нового сообщения.
Я сделал себе эспрессо. Горячий, горький. Он обжигал губы и язык, но эта боль была приятной. Она была реальной. Она отвлекала от той, что разъедала меня изнутри. Я стоял у стойки на кухне, спиной к гостиной, и пил кофе, глядя в темное окно, в котором отражалась вся комната. Я видел ее отражение. Она снова улыбалась, набирая сообщение. Потом поднесла телефон к губам и что-то прошептала в микрофон. Голосовое сообщение. Кому? Оське, чтобы обсудить ее непутевого женатого любовника? Или… ему?
Мне вдруг страшно захотелось подойти, вырвать у нее из рук этот черный прямоугольник, этот источник всей моей боли, и швырнуть его об стену. Чтобы он разбился вдребезги, как разбилось мое сердце. Но я не двинулся с места. Я был оленем. Олени не нападают. Они терпят.
Вместо этого я поставил кружку в раковину и сказал: «Пойду, поработаю немного в кабинете. Надо доделать отчет».
Она кивнула, даже не отрываясь от экрана. «Хорошо, только не засиживайся допоздна».
Мой кабинет был моей крепостью. Небольшая комнатка, заставленная книжными полками, с массивным дубовым столом. Здесь пахло бумагой, старыми книгами и кофе. Здесь все было мое. Мои мысли, мои планы, моя работа. Сейчас это была единственная территория в доме, где я мог быть самим собой. Где мне не нужно было надевать маску благополучия.
Я закрыл дверь на ключ. Первый раз за все годы. Обычно я никогда этого не делал. Зачем? У нас же семья. Доверие. Теперь это слово вызывало у меня лишь горькую усмешку.
Я сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Тишина кабинета была оглушительной. В ушах стоял навязчивый звон. Я должен был что-то делать. Я не мог просто сидеть и ждать, пока эта ложь окончательно съест меня заживо. Мне нужны были доказательства. Не для того, чтобы предъявить их ей — я уже и так все знал. Мне они были нужны для себя. Чтобы окончательно убить в себе того наивного дурака, который все еще где-то глубоко внутри надеялся, что это какое-то чудовищное недоразумение. Чтобы моя рука не дрогнула в нужный момент.
С чего начать? Телефон. Ключ ко всему лежал там. В ее телефоне. Но как до него добраться? Она не выпускала его из рук. Пароль я не знал. Попробовать стандартные? Ее день рождения? День рождения дочери? Да она бы не была так глупа. Она умна. Умна и осторожна. Она годами вела эту двойную жизнь, и я, олень, ничего не замечал.
Я включил свой ноутбук. Он загудел, засветился экран. Я открыл браузер. Наша семья использовала общий облачный аккаунт для хранения фотографий. Я зашел в него. Может быть, там? Глупо. Она бы не стала хранить там компрометирующие материалы. Но я начал листать. Альбом за альбомом. Последние месяцы. Вот мы в парке с Машей. Вот Алина на каком-то корпоративе, красивая, улыбающаяся, в том самом черном платье, что я всегда любил. Я увеличил фотографию. Вгляделся в ее глаза. В них не было ни капли вины. Лишь радость. Была ли она рада видеть коллег? Или кого-то конкретного?
Потом я заметил кое-что. На нескольких последних фотографиях, сделанных с ее телефона, были отключены геотеги. Раньше она всегда их оставляла. Теперь же — нет. На снимках с моего телефона метки были. С ее — отсутствовали. Мелочь. Пустяк. Но для меня, сидящего в тишине кабинета с каменным сердцем, это было как яркая вспышка в темноте. Она сознательно стирала следы.
Я закрыл облако и начал искать другие зацепки. Социальные сети. Ее страница в Инстаграме была открытой. Я изучил ее подписчиков. В основном коллеги, подруги, несколько моих друзей. Ничего подозрительного. Но потом я обратил внимание на одного парня. Он был отмечен на нескольких старых фотографиях с корпоративов. Высокий, спортивного сложения, с уверенной улыбкой. Назовем его… Игорь. Он работал в том же отделе, что и она. В отделе маркетинга. Я зашел на его страницу. Она была закрытой. Ничего не увидишь.
Я откинулся на спинку кресла, чувствуя приступ беспомощности. Что я могу сделать? Нанять частного детектива? Это звучало как что-то из дешевого сериала. Взломать ее телефон? Я не был хакером. Подкупить Оксану? Та первая бы побежала с доносом к Алине.
И тут мой взгляд упал на коробку, стоявшую на верхней полке шкафа. Старый, добрый планшет. iPad, который мы когда-то покупали для общих нужд — смотреть кино на кухне, показывать Маше мультики. Им давно никто не пользовался, он практически все время лежал без дела. Но я вспомнил одну вещь. Года два назад мы настраивали его, и для удобства я подключил его к тому же облачному аккаунту, что и наши телефоны. И, что более важно, к аккаунту в iMessage.
Сердце заколотилось у меня в груди. Я встал, снял коробку с полки. Планшет лежал внутри, севший в ноль. Я нашел зарядное устройство, воткнул его в розетку и подключил гаджет. Прошла вечность, пока на экране не появился значок яблока и он не начал загружаться.
Я ходил по кабинету из угла в угол, как хищник в клетке. Это была первая за весь день настоящая зацепка. Если повезет, и она не отключала синхронизацию сообщений… Если она хоть раз писала ему с iPhone, а планшет был в сети Wi-Fi…
Экран планшета наконец засветился, предложив ввести пароль. Я попробовал стандартный — тот, что мы использовали для всего. Не сработало. Черт. Я попробовал день рождения Маши. Не сработало. Свое день рождения. Снова нет. Отчаяние начало подступать комком к горлу. Я сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя думать. Что она могла поставить? Что-то простое. Что-то, что легко запомнить.
И тут меня осенило. Я ввел комбинацию цифр — 2510. Двадцать пятое октября. Дата нашего первого… не официального свидания, а той ночи, когда мы действительно сошлись. Когда она призналась, что любит меня. Мы всегда отмечали ее как наш второй, тайный день рождения. Она считала его особенным. Использовала ли она его где-то еще?
Экран планшета дрогнул и разблокировался.
Мое сердце замерло. Я сел в кресло, поставив планшет на стол. Палец дрожал, когда я нажимал на иконку сообщений. Приложение открылось. Началась синхронизация. Крошечный кружок крутился, загружая историю переписок за последние… сколько? Месяцы? Годы?
И вот они пошли. Списки диалогов. В основном со мной, с Оксаной, с ее мамой, с коллегами. Я пролистывал их, ища что-то подозрительное. И нашел. Не имя, а номер телефона. Без фотографии, без подписи. Просто номер. И дата последнего сообщения — сегодня, 21:47. Как раз тогда, когда она сидела на диване и улыбалась.
Я нажал на диалог.
И мир рухнул окончательно. Окончательно и бесповоротно.
Сообщения тянулись на несколько месяцев назад. Сначала невинные. «Привет, как твой проект?» — «Все в порядке, спасибо, что спросил». Потом теплее. «Сегодня ты была невероятно красива на совещании». — «Спасибо, ты меня смущаешь». Потом откровеннее. «Скучаю по тебе». — «Я тоже. Эти встречи раз в неделю сводят меня с ума».
Я читал, и мне казалось, что кто-то вырывает мои внутренности, медленно и без анестезии. Это была не просто измена. Это был роман. Длинный, эмоциональный, глубокий. Они обсуждали все. Его проблемы с женой — оказывается, он тоже был несчастен в браке. Ее «непонимание» со мной. О, да, я был частым героем их переписки.
«Он опять подарил какую-то безвкусицу. Иногда мне кажется, он нарочно это делает, чтобы подчеркнуть, как мы далеки». (Это о шарфе).
«Сегодня опять ночной завал на работе. Придется остаться. Скажу ему, что горят сроки. Он верит, как ребенок». (Олень).
«Иногда я смотрю на него и не понимаю, как я могла прожить с ним столько лет. Он чужой. Совершенно чужой человек».
«Я мечтаю о дне, когда мы сможем быть вместе открыто. Когда не нужно будет лгать и прятаться».
И самое страшное, самое циничное, что я прочитал, было отправлено сегодня утром, уже после того злополучного разговора в ванной.
Он: «Как твой олень? Не заподозрил ничего?»
Она: «Нет, конечно. Он утром какой-то задумчивый был, но это пройдет. Он у меня простой, не склонен к рефлексии. Все съест, пережует и пойдет дальше пастись. Не волнуйся, мой милый. Скоро увидимся».
Я отодвинулся от стола. Меня затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, исходящая из самого центра моего существа. Во рту был вкус меди. Я сглотнул. Сглотнул слюну, подступившую к горлу вместе с тошнотой. Глаза были сухими. Слез не было. Была лишь пустота. Бесконечная, черная, холодная пустота.
Они строили планы. Они обсуждали, как он уйдет от жены. Как она уйдет от меня. Они обсуждали, с кем останется Маша. Моя Маша! Они в своих сладких мечтаниях уже решали судьбу моего ребенка!
«Он хороший отец, — писала она ему. — Не идеальный, но Маша его обожает. Думаю, можно будет договориться о совместной опеке. Он не станет препятствовать».
Они уже все решили за меня. Расписали мою жизнь, как сценарий. И в этом сценарии мне отводилась роль покорного, немного глуповатого рогоносца, который тихо и мирно уйдет в сторону, уступив дорогу «настоящей любви».
Я встал и подошел к небольшому сейфу, встроенному в шкаф. Открыл его. Там лежали документы, немного наличных на черный день и старые часы моего отца. Я достал часы. Тяжелые, механические, с потертым кожаным ремешком. Отец подарил их мне, когда я женился. Сказал: «Береги семью, сынок. Это самое ценное, что у тебя есть». Я не сберег.
Я держал эти часы в руке, чувствуя их холодный вес. А потом, внезапно, со всей силы швырнул их в стену. Они ударились о книжную полку с глухим стуком и упали на ковер. Ничего не разбилось. Все осталось целым. В отличие от меня.
Я подошел, поднял их. Стрелки все еще тикали. Время шло. Моя старая жизнь закончилась. В этой новой не было места ни доверию, ни любви, ни иллюзиям. В ней было только одно — знание. Горькое, отравляющее, но дающее силу.
Я вернулся к планшету. Взял свой телефон. Сфотографировал экран. Десятки скриншотов. Самые яркие, самые откровенные, самые болезненные фрагменты их переписки. Я сохранил их в зашифрованную папку на своем телефоне и в облаке, к которому у нее не было доступа. Это было мое оружие. Моя защита. Моя правда.
Я очистил историю на планшете, выключил его и убрал обратно на полку. Следов не осталось.
Теперь я знал все. Имя. Лицо. Масштаб предательства. Я был уже не просто ошеломленным мужем. Я был следователем, собравшим неоспоримые улики. Я был солдатом, готовящимся к войне.
Я вышел из кабинета. В гостиной было тихо. Телевизор был выключен. Алина уже спала. Я прошел в спальню. Она лежала на боку, повернувшись ко мне спиной, дыша ровно и спокойно. Я разделся и лег рядом, на свою половину кровати. Между нами лежала пропасть шириной в целую жизнь.
Я лежал без сна и смотрел в потолок. Гнев утих, оставив после себя холодную, стальную решимость. Они думали, что управляют ситуацией. Они думали, что я — пешка на их шахматной доске.
Они ошибались. Олень поднял голову и почуял запах крови. Их крови. Игра только начиналась, но теперь правила диктовал я.
Глава 3
Прошла неделя. Семь дней, прожитых в режиме высочайшего психологического напряжения. Я стал тенью, призраком, идеально вписанным в ландшафт собственного павшего королевства. Я просыпался, целовал Алину в щеку, завтракал, слушал ее планы на день, целовал на прощание — и все это с таким спокойным, почти отрешенным выражением лица, что даже у меня самого начинало возникать сомнение: а не сошел ли я с ума? Может, все это был бред, кошмарный сон наяву?
Но потом я заходил в ванную, закрывался на замок, включал воду и доставал телефон. Открывал ту самую, зашифрованную папку. И снова читал. Перечитывал их переписку, выискивая новые детали, новые зацепки. Я уже знал ее наизусть. Каждое слово, каждую насмешку в мой адрес, каждую их «сладкую» мечту о совместном будущем. Это было похоже на ковыряние раны. Больно, противно, но остановиться невозможно. Это было моим топливом. Моим оправданием для того холодного, расчетливого спектакля, который я теперь играл.
Я стал экспертом по ее лжи. Я научился различать малейшие оттенки ее голоса. Вот этот, легкий, слегка взволнованный подтон появлялся, когда она говорила с ним. Она брала трубку, якобы «обсудить рабочий момент с коллегой», и уходила на балкон или в спальню. А я стоял на кухне и, глядя в окно, видел ее отражение в стекле шкафа. Видел, как она улыбается, поправляет волосы, как ее плечи расслабляются. Она никогда так не улыбалась, разговаривая с коллегами.
Я стал следить за ее расписанием. Аккуратно, ненавязчиво. «Лин, а во сколько тебя ждать в четверг? Ты говорила, совещание может затянуться». Она называла время. Я запоминал. Потом, в четверг, я звонил на ее рабочий стационарный телефон — якобы срочный вопрос по поводу оплаты счетов за детский сад. Ее не было на месте. «Алина ушла на планерку», — говорила секретарша. Я звонил через полчаса. «Алина на встрече с клиентом». Все сходилось. Вранье.
Мне было противно от самого себя. От этой слежки, от этой конспирации. Я чувствовал себя грязным. Но остановиться уже не мог. Мне нужно было больше. Мне нужна была очная ставка. Не с ней — с ней я разговаривать не собирался, пока не буду во всеоружии. Мне нужно было увидеть его. Увидеть их вместе. Убедиться воочию, что эта мерзость — не плод моей воспаленной фантазии, а жестокая реальность.
И возможность представилась. В среду вечером, разбирая почту, я наткнулся на рассылку от одного дорогого ресторана в центре города. Мы с Алиной бывали там пару раз по особым случаям. Она любила это место. И, как я вычитал из их переписки, он водил ее туда. Это было «их» место.
И в их переписке мелькнула фраза, брошенная им накануне: «Завтра отведу тебя в наш ресторан. Соскучился по тебе до боли».
Завтра. То есть сегодня.
У меня заколотилось сердце. Вот оно. Шанс. Риск был безумный. Если она увидит меня… Но я был уже не в том состоянии, чтобы трезво оценивать риски. Мной двигала одержимость.
Я сказал Алине, что у меня в этот вечер «внезапные переговоры с инвесторами с Дальнего Востока, будут до ночи, не жди». Она кивнула, абсолютно безразличная. «Хорошо, только не пей много. И не забудь заказать Маше тот конструктор на др, а то она тебе напомнит еще раз сто». Она была спокойна. У нее были свои планы.
Я вышел из дома с ноутбуком и деловым видом. Но вместо офиса я поехал в совершенно другой конец города, в фитнес-клуб, где у меня был абонемент. Я принял душ, переоделся в простые, ничем не примечательные джинсы и темную куртку с капюшоном — вещи, которые она редко видела на мне. Я выглядел как обычный горожанин, один из тысяч. Я был готов к своей миссии.
Ровно в восемь вечера я стоял в подворотне напротив того самого ресторана. В горле стоял ком. Руки были ледяными, хоть на улице было довольно тепло. Я чувствовал себя полным идиотом и подонком одновременно. Что я тут делаю? Шпионю за собственной женой, как герой дешевого детектива. Но ноги будто вросли в асфальт. Я не мог уйти.
И вот, в восемь пятнадцать, подъехало такси. Из него вышла она. Моя Алина. Но не та, что готовила утром кашу. Она была в том самом черном платье, в котором была на корпоративе. Том самом, что я любил. На плечи был накинут легкий шелковый палантин. Она сияла. От нее исходило такое оживление, такая внутренняя подсветка, что прохожие оборачивались. Она выглядела так, как не выглядела рядом со мной уже несколько лет.
Минуту спустя подъехал другой автомобиль. Не такси, а дорогой немецкий седан. Из него вышел Он. Игорь. Тот самый с фотографии. Высокий, уверенный в себе, в дорогом, но не кричащем костюме. Он подошел к ней, они не поцеловались — слишком публичное место, — но как они посмотрели друг на друга… Этот взгляд, полный такого неприкрытого обожания и страсти, пронзил меня, как раскаленный нож. Таким взглядом она смотрела на меня только в самом начале, когда мы только познакомились.
Он что-то сказал, она рассмеялась, легонько толкнула его в плечо. Это был их ритуал. Их близость. Она была с ним настоящей. Той, какой когда-то была со мной. А со мной теперь была только уставшая, часто раздраженная женщина, терпящая своего «оленя».
Они вошли в ресторан. Я стоял в подворотне, прислонившись лбом к холодной, шершавой кирпичной стене. Дышал. Просто дышал, пытаясь загнать обратно в легкие воздух, который, казалось, навсегда застрял где-то в горле. Во рту была та самая медь. Тошнота подкатила к горлу с новой силой. Я сглотнул. Сглотнул слюну и унижение.
Я не мог уйти. Я должен был видеть это до конца. Я перешел улицу и нашел себе новую позицию — у витрины магазина одежды, откуда был виден вход в ресторан и часть зала через огромное панорамное окно. Они сидели у окна. Им было хорошо. Они пили вино. Он говорил, она слушала, положив подбородок на сложенные руки, и смотрела на него так, будто он был центром вселенной. Потом она что-то рассказывала, жестикулируя, и он смеялся. Ее смех, ее улыбка — все это было не для меня. Все это было украдено у меня, у нашей семьи, у нашей дочери.
Я простоял так больше часа. Я видел, как он протянул ей через стол маленькую коробочку. Небольшой подарок. Она открыла, и на ее лице расцвела такая радость, такой восторг, что у меня потемнело в глазах. Она надела на запястье изящную серебряную браслет-цепочку. Потом протянула ему руку, чтобы он застегнул замок. Их пальцы соприкоснулись. Она смотрела на него снизу вверх, а он — на нее. В этом жесте была такая нежность, такая интимность, что мне стало физически плохо.
Я отвернулся. Хватит. С меня хватило. Я увидел все, что хотел. Убедился. Получил свою порцию яда сполна.
Я побрел к своей машине, припаркованной в нескольких кварталах. Ноги были ватными. В голове стоял оглушительный гул. Я сел за руль, но не завел мотор. Просто сидел, глядя перед собой на темный асфальт, освещенный фонарями. Во мне не было ни злости, ни ярости. Была лишь всепоглощающая, леденящая пустота. Я был пустым. Выпотрошенным.
Именно в этот момент я понял, что больше не люблю ее. Та женщина, которую я любил, которую боготворил, ради которой был готов на все, — ее не существовало. Она была миражом, искусной подделкой. А настоящая Алина сидела сейчас в ресторане с любовником и примеряла на себя жизнь, в которой не было места мне и нашей дочери. И глядя на эту настоящую Алину, я не чувствовал ничего, кроме холодного, безразличного отвращения.
Я завел машину и поехал. Я не знал, куда еду. Просто ехал по ночному городу, пока не оказался на набережной. Я вышел из машины и подошел к парапету. Внизу темной массой текли воды реки. Где-то вдалеке мигал огонек какого-то судна. Было холодно, ветер гнал по воде рябь.
Я достал телефон. Мои пальцы сами нашли номер. Я почти набрал его. Почти позвонил ей и выложил все. Все, что знал. Все, что видел. Чтобы услышать в ответ ее ложь, ее оправдания, ее истерику. Чтобы положить конец этому кошмару прямо сейчас.
Но я не стал. Я убрал телефон.
Сейчас был не тот момент. Сейчас, в порыве эмоций, я проиграю. Она будет врать, она будет выкручиваться. Она скажет, что это просто коллега, что я все неправильно понял, что я свожу ее с ума своей ревностью. Она будет плакать. И часть того старого, глупого «оленя» внутри меня могла бы дрогнуть. Пожалуйеть ее.
Нет. Я не дам ей этого шанса.
Я вернулся домой глубоко за полночь. В доме было тихо. Я прошел в спальню. Она спала. На тумбочке рядом с ее стороной кровати лежал тот самый серебряный браслет. Он блестел в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах. Как знак. Как вызов.
Я разделся и лег. Я не спал. Я смотрел в потолок и планировал. Хладнокровно, без эмоций, как инженер, разрабатывающий сложный механизм.
Наступило утро. Я встал, как обычно, принял душ, побрился. Глядя в зеркало, я видел свое лицо. Оно было спокойным. Почти бесстрастным. Глаза, которые еще вчера были полы боли, теперь смотрели холодно и ясно. Боль никуда не делась, она просто ушла глубоко внутрь, превратилась в нечто твердое и тяжелое, в фундамент моей новой решимости.
Алина проснулась, потянулась. Увидела меня и улыбнулась. «Как твои переговоры?»
«Нормально, — ответил я, натягивая рубашку. — Все прошло хорошо».
«Ой, а что это у тебя?» — она вдруг приподнялась на локте, указывая на мою грудь.
Я посмотрел вниз. На светлой ткани рубашки, прямо над сердцем, было маленькое, почти незаметное пятнышко. Капля крови. Я, должно быть, порезался, когда брился. Я не заметил.
«Порезался, когда брился», — сказал я, застегивая пуговицы, прикрывая пятно.
«Будь осторожнее, неуклюжий», — она снова улыбнулась, ту самую, ласковую улыбку, и повернулась на другой бок.
Я стоял и смотрел на ее спину. На тонкую цепочку ее позвоночника, уходящую под одеяло. И я понял, что эта капля крови — словно символ. Символ той раны, что она нанесла мне. Раны, которую она не видела и не хотела видеть. Раны, которую я теперь тщательно скрывал под маской нормальности.
Но маска эта была уже не для того, чтобы выжить. Она была для того, чтобы подготовить контратаку. Олень замер в засаде. И его рога были направлены прямо в сердце тех, кто считал его просто глупым животным.
Глава 4
Тишина, что воцарилась во мне после той ночи на набережной, была страшнее любой бури. Это была тишина выжженной земли, могильного холода, принятого решения. Я больше не метался, не страдал, не искал оправданий. Я действовал. Методично, безжалостно, как автомат.
Моя роль «оленя» была отточена до совершенства. Я стал идеальным мужем. Таким, о каком она, наверное, мечтала в самые наши светлые дни. Я был внимателен, предупредителен, но без тени подобострастия. Я будто выполнял сложную, но уже неинтересную работу. Я слушал ее рассказы о работе, кивал, задавал уточняющие вопросы, но взгляд мои был пустым, будто я смотрел сквозь нее. И она, поглощенная своим романом, этого не замечала. Ее собственное счастье делало ее слепой и глухой к моей трансформации.
Я начал готовить почву. Мне нужен был не просто разрыв. Мне нужна была капитуляция. Безоговорочная. Я не мог позволить ей уйти, унося с собой образ несчастной, непонятой женщины, вынужденной искать любовь на стороне. Нет. Она должна была упасть с того пьедестала, на который сама же взгромоздилась, и упасть так, чтобы уже никогда не подняться.
Первым делом — финансы. Я всегда был добытчиком, но наши счета были общими. Глупость, которую я совершил по наивности. Теперь я ее исправлял. Я открыл новый счет в другом банке, на свое имя. Постепенно, мелкими, не вызывающими подозрений суммами, я начал переводить туда деньги. Премии, которые она не отслеживала, выплаты по мелким freelance-проектам, о которых я никогда не рассказывал. Я не опустошал наш общий счет — это было бы слишком заметно. Я просто создавал себе финансовую подушку безопасности. Тот самый «черный день», о котором говорил отец, настал.
Затем — жилье. Наша квартира была в ипотеке. Оформлена на нас двоих. Я пошел в банк, якобы для консультации по рефинансированию, и выяснил все детали. Что будет, если один из созаемщиков захочет выйти? Какие варианты есть? Я изучал документы, словно перед решающей битвой. Я не собирался оставлять ей этот дом. Этот дом, где каждый уголок напоминал мне о моем ослеплении. Он должен был быть продан. Или выкуплен. Но кем? Мной? Ею? Вместе с ним? Нет. Дом должен был быть уничтожен, как и все, что нас связывало.
Но главным полем битвы была, конечно же, Маша. Мое сокровище. Мой главный страх и моя главная мотивация. Я не мог допустить, чтобы она осталась с матерью, которая так легко предала ее отца и была готова разрушить ее мир ради собственной прихоти. Я не мог допустить, чтобы этот… Игорь… стал ей отцом. Мысль об этом вызывала во мне такую животную ярость, что я должен был уходить в кабинет и молча, до хрипоты, кричать в кулак.
Я начал собирать на нее досье. Не на Алину — на Мать. Я фиксировал все. Все ее поздние возвращения «с работы». Все выходные, когда она была «с подругами», а я один оставался с дочерью. Я вел дневник в заметках на телефоне, зашифрованный под список покупок. «Ср. 18:00 — не забрала М. из сада, позвонила, сказала — аврал. Забрал я. 21:30 — вернулась, уставшая, раздраженная». «Сб. 10:00 — ушла «по магазинам». Вернулась в 19:00, почти без покупок. М. весь день спрашивала, где мама».
Я стал идеальным отцом. Не в пику ей, нет. Я просто был с дочерью. По-настоящему. Я водил ее в парк, в зоопарк, на детские спектакли. Я сидел с ней, когда она делала уроки (для детсадовца в виде рисования и лепки), читал ей на ночь не одну, а три сказки. Я стал для нее центром вселенной. И она отвечала мне такой безграничной любовью и доверием, что у меня сжималось сердце. Я знал, что грядущий шторм травмирует ее больше всех. И я делал все, чтобы ее лодка была как можно крепче, а я — ее единственным надежным капитаном.
Алина же все больше отдалялась. Она купалась в лучах своей «новой любви». Она стала чаще покупать новую одежду, сменила парфюм на тот, что подарил он. Она словно парила над нами, над нашей серой, обыденной жизнью. И ее снисходительность ко мне лишь росла. Теперь она могла бросить: «Ой, опять ты эту ерунду по телевизору смотришь» или «Неужели тебе не надоело это кафе, мы ходим туда каждые выходные?». Она уже мысленно жила в другой, блестящей жизни, где не было места «оленю» и его простым радостям.
И я терпел. Я копил. Я ждал.
Идеальный момент представился через три недели. У Маши должен был быть утренник в саду. Она целый месяц учила стишок про осень и танец с листочками. Это было главное событие в ее жизни. Алина изначально сказала, что придет обязательно.
За день до утренника, вечером, она сообщила мне с самым невинным видом: «Дорогой, завтра у меня форс-мажор. Срочно вызывают на встречу с иностранными партнерами. Никак не могу отказаться. Ты уж один сходи, сними на телефон, потом покажешь».
Я смотрел на нее. Она стояла передо мной в своем новом, шелковом халате, и ее лицо было маской искреннего сожаления. Но в глазах я читал другое — легкое возбуждение. Предвкушение. Она не шла на встречу с партнерами. У них с Игорем был забронирован номер в отеле. Я знал это. Я видел их переписку на планшете. Они обсуждали, как проведут «целых шесть часов» наедине.
Я не подал вида. Просто кивнул. «Хорошо. Не переживай. Мы справимся».
Она улыбнулась, словно я только что снял с нее тяжелый груз, и потянулась, чтобы поцеловать меня в щеку. Я инстинктивно отклонился, делая вид, что поправляю воротник рубашки. Ее губы коснулись воздуха. Она на секунду замерла, удивленная, но потом пожала плечами и ушла в спальню досматривать сериал.
На следующее утро я нарядил Машеньку в самое красивое платье — пышное, цвета спелой вишни, с белым фартучком. Она вертелась перед зеркалом, сияя. «Папа, а мама придет?» — спросила она, и в ее глазах была такая надежда, что мне захотелось рыдать.
«Мама очень старается, рыбка, — сказал я, завязывая ей бант. — Но у нее важная работа. Если не получится, мы ей все покажем вечером».
Мы пришли в сад. Музыка, суета, взволнованные родители с фотоаппаратами. Я устроился на стульчике в первом ряду. Маша, выходя на сцену, первым делом искала глазами маму. Не найдя, ее личико на мгновение потемнело от разочарования, но она, как настоящая артистка, взяла себя в руки и прочла свой стишок громко и выразительно. А потом танцевала с таким старанием, размахивая своим желтым бумажным листочком, что у меня защемило сердце.
Я снимал ее на телефон. А параллельно вел другую съемку. Скрытую камерой, встроенной в пуговицу моей пиджака, которую я купил специально для таких случаев. Я снимал пустующее место рядом со мной. Я снимал счастливые семьи, где были и папа, и мама. Я снимал свою дочь, которая в самый ответственный момент жизни оглядывалась в поисках матери и не находила ее.
После утренника, пока все пили чай с пирогами, я подошел к воспитательнице. «Марья Ивановна, извините, Алина не смогла прийти, срочная работа. Она очень расстроена. Не могли бы вы сфотографироваться с Машей для мамы? Чтобы она видела, как все было красиво?»
Воспитательница, добрая женщина, с готовностью согласилась. И пока она обнимала мою сияющую дочь, я сделал еще один кадр. Улику. Доказательство того, что в самый важный для ребенка день мамы не было рядом, потому что она была в постели с любовником.
Мы вернулись домой. Маша, уставшая и счастливая, уснула почти сразу, не дождавшись маму. Я перенес ее на кровать и укрыл.
Алина вернулась ближе к семи вечера. Она была сияющая, отдохнувшая, от нее пахло дорогим кондиционером для белья и чужим парфюмом. «Ну как? Как все прошло? Показывай видео!» — воскликнула она, скидывая туфли.
Я сидел на диване в гостиной, с ноутбуком на коленях. Я не стал включать видео. Я просто поднял на нее взгляд.
«Маша ждала тебя, — сказал я тихо. Голос мой был ровным, без эмоций. — Она выходила на сцену и искала тебя глазами».
Ее улыбка немного потухла. На лице появилось что-то вроде легкой досады. «Я же говорила, форс-мажор! Что поделаешь? Показывай, не мучай».
«Форс-мажор? — я медленно закрыл ноутбук. — В отеле «Престиж», номер 514?»
Воздух в комнате вымер. Алина застыла на полпути ко мне. Ее лицо стало абсолютно бесстрастным, маска приятной усталости сползла, обнажив холодную настороженность. «Что? Что за бред?»
«Не надо, Алина, — я покачал головой. — Все. Я все знаю. Знаю про Игоря. Знаю про ваш роман. Знаю, что ты называешь меня оленем. Знаю про ваши планы уйти и забрать мою дочь».
Она молчала секунду, две, пять. Я видел, как в ее голове проносятся мысли, как она ищет выход, оценивает ущерб. И я увидел то, чего боялся больше всего. Не раскаяния. Не ужаса. А холодного, расчетливого гнева. Гнева пойманной на месте преступления.
«Ты следил за мной?» — ее голос стал низким, шипящим. В нем не было ни капли стыда.
«Это сейчас главный вопрос?» — я усмехнулся, и этот звук был сухим, как треск ломающейся ветки. «Ты разрушила нашу семью, предала меня, предала дочь, а тебя волнует, следил ли я за тобой?»
«Не смей говорить про дочь!» — она резко шагнула ко мне, ее глаза сверкали. «Ты хочешь сделать из меня монстра? А ты? Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на меня последние месяцы? Как будто на насекомое! Ты думаешь, я не чувствовала, что ты отдалился? Ты сам загнал наш брак в могилу! Я просто нашла человека, который меня ценит!»
Меня захлестнула волна такого бешенства, что я едва сдержался, чтобы не вскочить и не схватить ее за горло. Она… она еще и вину на меня пыталась переложить?
«Ценит? — я с силой поставил ноутбук на стол. — Он ценит тебя? Он, женатый человек, который трахает тебя в дешевых отелях, пока его жена думает, что он в командировке? Он ценит? Ты для него — удобная походная жена, Алина! Развлечение! А когда надоест, он вернется к своей семье, а ты останешься у разбитого корыта!»
«Заткнись!» — она крикнула, и в ее голосе впервые прозвучала неуверенность. Я попал в цель. Она и сама, наверное, боялась этого. «Ты ничего не понимаешь! Ты никогда не понимал меня! Ты думал, что счастливая семья — это твоя зарплата и эти дурацкие шарфы! Мне нужно больше! Мне нужны эмоции, страсть!»
«Нужны были эмоции? — я встал, возвышаясь над ней. Я был спокоен, но вся моя ярость была в этом спокойствии. Она была ледяной и тяжелой. — Возьми их. Получи сполна».
Я открыл ноутбук и нажал кнопку. На экране поплыли скриншоты. Их переписки. Самые унизительные для меня места. Ее слова про «оленя». Про «простого» мужа. Про то, как они будут делить мою дочь.
Она смотрела, и ее лицо медленно менялось. Гнев сменялся шоком, шок — паникой. Она отшатнулась, будто от удара током. «Ты… ты взломал мой телефон? Ты… маньяк!»
«Это мой дом! — прогремел я, впервые повысив голос. Стекла в серванте задребезжали. — И это моя жизнь, которую ты растоптала! И я имею право знать, кто ее уничтожает!»
«Уничтожает? Я?!» — она засмеялась, и это был истеричный, нездоровый смех. «А кто годами игнорировал мои просьбы? Кто вечно был на работе? Кто приходил и молча утыкался в телевизор? Ты убил наши чувства! Ты! А я просто констатировала факт!»
Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя. Дышали тяжело. Между нами лежали осколки семи лет совместной жизни, и каждый осколок был отравлен.
«Хорошо, — сказала она, выпрямившись. Ее взгляд снова стал холодным и решительным. Видимо, она решила, что раз уж все раскрылось, надо идти в атаку. — Ты все знаешь. Прекрасно. Да, я люблю другого человека. Да, я с ним. И да, я ухожу».
«Уходи, — я кивнул. — Но Машу ты не получишь».
Она фыркнула. «Это мы еще посмотрим. Я ее мать. Суд всегда на стороне матери. А ты… — она окинула меня презрительным взглядом, — ты просто обиженный муж, который следил за женой. Уверен, судье понравится твоя история».
Вот оно. Ее козырь. Ее главная уверенность. Мать. Святая корова российского судопроизводства.
Я медленно подошел к столу, открыл папку с документами, которую приготовил заранее. Достал один листок. Это была распечатка.
«Суд, возможно, и на стороне матери, — сказал я тихо. — Но не на стороне матери-кукушки, которая предпочитает трахаться в отеле, вместо того чтобы быть на утреннике у собственной дочери».
Я протянул ей листок. Это была распечатка бронирования номера в отеле «Престиж» на ее имя. Рядом с датой и временем я вклеил распечатанную фотографию Маши с воспитательницей на фоне утренника и крупно вывел время утренника.
Она взяла листок. Руки у нее задрожали.
«У меня есть все, Алина, — продолжал я свой холодный, методичный доклад. — Все твои поздние возвращения. Все твои «авралы» и «встречи», которые совпадают со свиданиями. У меня есть свидетельские показания воспитательницы о твоем систематическом отсутствии. У меня есть запись с камеры в подъезде, где ты уходишь утром в обычной одежде, а возвращаешься вечером нарядная, как на праздник. У меня есть выписки с твоей кредитки, где оплачены ужины в ресторанах в то время, когда ты была «на работе». У меня есть ВСЕ».
Я подошел к ней вплотную. Она смотрела на меня с животным ужасом. Она наконец-то поняла. Поняла, что имеет дело не с «оленем», а с охотником, который месяцами готовил эту ловушку.
«Ты… ты собираешься уничтожить меня?» — прошептала она. В ее глазах стояли слезы. Настоящие, на этот раз.
«Нет, — я покачал головой. — Я собираюсь спасти свою дочь. От тебя».
Я отступил на шаг, давая ей передохнуть. Давая осознать весь масштаб катастрофы.
«Вот твои варианты, — сказал я, возвращаясь к своему деловому тону. — Ты подаешь на развод. По обоюдному согласию. Мы составляем соглашение о ребенке. Маша остается со мной. Ты имеешь право видеться с ней в установленное время, по договоренности со мной. Ты отказываешься от алиментов. Ипотека… мы ее закрываем, продавая квартиру. Деньги делим пополам. Ты забираешь свои вещи и уходишь. К своему Игорю. Или куда хочешь».
Она молчала, сжимая в руках тот злополучный листок. Слезы текли по ее щекам, но я не чувствовал ни капли жалости. Только ледяное удовлетворение.
«И… а если я не согласна?» — выдавила она.
«Тогда я подаю на развод сам. С требованием лишить тебя родительских прав на основании аморального образа жизни и пренебрежения материнскими обязанностями. Я выкладываю все собранные мной доказательства. Включая эту переписку. Я уверен, твоему Игорю понравится, когда его жена прочтет, как он с тобой «скучает». И твоей маме. И всем твоим подругам. И твоему начальству. Ты станешь посмешищем. И Машу ты все равно не получишь. Судья, увидев эту кипу документов, отдаст ее мне. Сто процентов».
Я не блефовал. Я был в этом уверен. Я изучил достаточно судебной практики. Ее положение матери не спасло бы ее от такого количества грязи.
Она медленно опустилась на диван, словно у нее подкосились ноги. Она плакала. Тихо, без всхлипов. Просто сидела и плакала, глядя в пол. Вся ее самоуверенность, вся ее надменность испарились, оставив лишь жалкое, разбитое существо.
Я наблюдал за ней. И ждал. Я достиг того, чего хотел. Я сломал ее. Я выиграл эту битву. Но какой ценой? Комната, в которой мы стояли, была полна призраков нашего прошлого счастья. И сейчас они смотрели на нас с укором.
«Хорошо, — наконец прошептала она, не поднимая головы. — Я согласна. На все твои условия».
В ее голосе была пустота. Та самая, что была во мне последние несколько недель.
Я кивнул. «Завтра я закажу у юриста проект соглашения. Ты его подпишешь».
Я развернулся и пошел к выходу из гостиной. Мне нужно было проветриться. Мне нужно было уйти от этого запаха ее духов, ее слез, ее предательства.
«А ты… ты когда-нибудь любил меня?» — ее голос догнал меня в дверном проеме. Он был слабым, детским.
Я остановился, но не обернулся.
«Любил, — сказал я в стену. — Того человека, которым ты была когда-то. Но его, похоже, никогда не существовало».
И я вышел, оставив ее одну в опустевшей гостиной, среди осколков нашей жизни. Битва была выиграна. Но война… война только начиналась. Война за то, чтобы жить дальше.
Глава 5
Тишина, что осталась после ее ухода, была иной. Не той гулкой, болезненной пустотой, что была после моего открытия, и не зловещей, натянутой тишиной наших последних дней под одной крышей. Это была тишина после бури. Разрушительной, сметающей все на своем пути, но уже утихшей. Оставалось лишь чистое, выжженное пространство и ощущение невероятной, давящей усталости во всем теле.
Она съехала через неделю после нашего разговора. Быстро, почти бесшумно, как тать. Я в тот день намеренно увез Машу в аквапарк, в другой город. Чтобы она не видела, как мама складывает вещи в чемоданы. Чтобы не было лишних слез, вопросов, детских истерик. Когда мы вернулись, вечером, в ее комнате зияли пустые полки в шкафу. Исчезли ее духи с туалетного столика, ее тапочки-зверюшки из прихожей, ее любимая кружка с котом. От нее остался лишь легкий, неуловимый шлейф парфюма, который через пару дней выветрился навсегда.
Маша, конечно, заметила. Детская непосредственность — это еще и детская наблюдательность.
«Мама уехала?» — спросила она вечером, сидя в ванной и разрешая мне мыть ей голову, что раньше было прерогативой исключительно Алины.
«Уехала, рыбка, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У мамы… своя жизнь теперь. Но она тебя очень любит и будет приезжать в гости».
Она помолчала, размышляя над этой информацией, пока я смывал пену.
«А мы с тобой остались?»
«Да, солнышко. Мы с тобой остались. Навсегда».
Это «навсегда» прозвучало как клятва. И как приговор. Я был теперь и папой, и мамой. Целой вселенной для этого маленького хрупкого существа. И этот груз ответственности был одновременно невероятно тяжел и до слез светел.
Первые недели были похожи на жизнь в подвешенном состоянии. Юрист оперативно подготовил все документы. Алина, сломленная и безвольная, подписала их, почти не глядя. Соглашение о расторжении брака, соглашение о месте жительства ребенка — со мной, с четко прописанным графиком встреч для нее — раз в неделю, на четыре часа, в моем присутствии или в присутствии третьих лиц. Она отказалась от алиментов, как я и требовал. Ипотечную квартиру мы выставили на продажу. Процесс был запущен, и он катился по накатанным рельсам, не требуя от меня особых душевных затрат. Я был на автомате.
Я научился делать косички. Кривые, несимметричные, но Маша носил их с гордым видом, хвастаясь в саду: «А мне папа заплел!». Я освоил тонкости приготовления детских каш и супов-пюре. Я разбирался в подгузниках для кукол и знал наизусть все песни из «Холодного сердца». По вечерам, укладывая ее спать, я лежал с ней рядышком и гладил по спинке, пока ее дыхание не становилось ровным и глубоким. И только тогда позволял себе выдохнуть. Выдохнуть и остаться наедине с собой.
А с собой было трудно. Когда стихал детский смех, когда затихали мультики, наступала та самая тишина. И в ней поднимались призраки. Не ее образ, нет. Ее я почти успел вычеркнуть. Вставали воспоминания о нас — о тех, кем мы были когда-то. Я ловил себя на том, что по привычке покупал в магазине ее любимый сыр, который теперь никто не ел. Что по инерции поворачивался, чтобы что-то сказать ей, и встречал взгляд пустого кресла. Фотомы. Фантомная боль от ампутированной конечности, которую уже и не вернуть, и не забыть.
Я не плакал. Слез не было. Была какая-то глубокая, костная усталость. Я выполнял свою миссию — спасти и защитить дочь. И в этом был смысл. Все остальное — любовь, доверие, вера в людей — казалось теперь роскошью, непозволительной для меня.
Наши встречи с Алиной были странными и неловкими. Она забирала Машу, и они уходили в парк или в кафе. Я не следил. В этом не было больше нужды. Я видел по дочери, когда она возвращалась. Сначала Маша была возбуждена и счастлива, потом, к вечеру, становилась капризной и грустной. Ей было тяжело переключаться между двумя мирами. Алина на этих встречах выглядела… другой. Постаревшей. С какими-то новыми, мелкими морщинками у глаз. Сияние, что было в ней в те дни, когда она жила двойной жизнью, исчезло. Ее улыбка для дочери была напряженной, слишком яркой, будто она играла роль Счастливой Мамы, которую от нее все ждали. Иногда я ловил ее взгляд на себе — быстрый, исподлобья. В нем не было ни ненависти, ни любви. Было что-то вроде отчужденного любопытства, будто она рассматривала незнакомца, с которым ее когда-то странным образом связала судьба.
Про Игоря я ничего не знал и не хотел знать. Судя по тому, что Алина сняла небольшую однокомнатную квартиру на окраине, а не переехала к нему, их роман, лишенный остроты тайны и запрета, дал трещину. Или вовсе рассыпался. Меня это не радовало. Это было просто фактом. Еще одним обломком, выброшенным на берег после кораблекрушения.
Квартира продалась быстрее, чем я ожидал. Пришлось собирать вещи. Разбирать наше общее имущество. Это было самым мучительным. Каждая книга, каждая ваза, каждый кухонный гаджет был свидетелем. Я упаковывал в коробки ее половину вещей — те, что она не забрала сразу. Я нашел ту самую коробку с коралловым шарфом. Она лежала на самом дне, аккуратно сложенная, как ненужный сувенир. Я взял его в руки. Ткань была мягкой, шелковистой. Я вспомнил, как выбирал его, как представлял ее радость. Теперь этот шарф был символом всей моей слепоты. Я не стал его выбрасывать. Просто положил обратно в коробку и заклеил скотчем. Пусть забирает.
В день, когда мы окончательно переехали в новую, съемную квартиру, случилось два важных события. Первое — я повел Машу в сад, и по дороге мы встретили бездомного щенка. Маленький, грязный, дрожащий комочек с умными грустными глазами сидел под лавочкой и жалобно скулил. Маша тут же присела перед ним: «Папа, он голодный! Он один! Мы можем его взять? Мы же теперь одни, и он один!».
Я смотрел на это дрожащее существо, на свою дочь, и что-то во мне дрогнуло. Еще один обломок. Еще один, кому нужен был дом. И мы могли его дать.
«Конечно, можем, — сказал я. — Но это большая ответственность. Его нужно кормить, мыть, гулять с ним».
«Я буду!» — с энтузиазмом воскликнула она.
Мы подобрали щенка, отвезли к ветеринару, отмыли. Он оказался смесью дворняжки с кем-то пушистым. Мы назвали его Лучик. И он стал нашим Лучиком. В тот вечер, в нашей новой, еще не обжитой, пахнущей свежей краской квартире, было не так пусто. Были мы. И был он. И он, кажется, понимал все без слов. Он ложился мне в ноги, когда я сидел с ноутбуком, и тыкался мокрым носом в ладонь, словно говоря: «Я тут, ты не один».
Второе событие случилось позже, когда Маша уже уснула, прижавшись к Лучику, а я разбирал коробки с книгами. На дне одной из них я нашел старую, потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке. Мой дневник. Я вел его лет десять назад, еще до свадьбы, в самые счастливые месяцы нашего с Алиной знакомства.
Я сел на пол, прислонившись к стене, и начал читать. Свои же восторженные, наивные записи. «Сегодня видел ее. Она была в синем платье. Показалось, что все вокруг померкло». «Мы разговаривали до утра. Я никогда не встречал никого, кто бы так понимал меня с полуслова». «Сегодня мы целовались под дождем. Я счастлив. Я не знал, что такое возможно».
Я читал и не узнавал себя. Того молодого, влюбленного, беззаботного парня. Того, кто верил в любовь, в «двоих против всего мира», в «навсегда». Его уничтожили не вчера. Его медленно убивали все эти годы равнодушия, непонимания, тихого отдаления. А тот финальный удар, измена, был лишь констатацией смерти, которая уже давно произошла.
И вот сидел я, тридцатипятилетний мужчина, один, с дочерью на руках и подобранным псом, в чужой квартире, с выжженной душой и каменным сердцем. И смотрел на этого юного себя, как на чужого. И мне стало его жалко. Жалко той веры, той чистоты, той способности любить без оглядки.
Я не стал рвать дневник. Я просто закрыл его и убрал в самую дальнюю коробку. Может, когда-нибудь, много лет спустя, я покажу его Маше. Чтобы она знала, каким ее папа был когда-то. До того как жизнь нанесла ему свои суровые уроки.
Жизнь потихоньку налаживалась. Мы с Машей обживали новое пространство. Вешали ее рисунки на стены, расставляли игрушки. Лучик рос и становился полноправным членом семьи. Я нанял домработницу, которая помогала с уборкой и готовкой, когда я задерживался на работе. Я смог сосредоточиться на карьере, и дела пошли в гору. Казалось, все на своих местах.
Но однажды вечером, читая Маше перед сном, я наткнулся на старую сказку, которую она раньше не любила. «Гадкий утенок». И когда я дочитал до конца, до того момента, где утенок, претерпев все насмешки, становится прекрасным лебедем, Маша подняла на меня свои большие, серьезные глаза.
«Папа, а наш лебедь улетел?»
Я не сразу понял.
«Какой лебедь, рыбка?»
«Ну… мама. Она же была нашей лебедью? Красивой? А потом улетела к другим лебедям?»
У меня перехватило дыхание. Детская логика была безжалостной в своей простоте. Она не видела всей этой грязи, предательства, лжи. Она видела лишь красивую маму, которая ушла.
«Нет, солнышко, — я погладил ее по волосам. — Лебеди не улетают от своих птенцов. Настоящие — не улетают. Просто… иногда бывает так, что люди перестают быть семьей. Но это не значит, что они перестают любить своих детей».
Она долго смотрела на меня, словно проверяя, говорю ли я правду. Потом кивнула, удовлетворенная, и закрыла глаза.
А я сидел еще долго, держа в руках раскрытую книгу, и думал. Думал о том, что, возможно, я все делаю неправильно. Что, ограждая ее от правды, я создаю в ее голове идеализированный образ матери, который когда-нибудь, в будущем, все равно рухнет, причинив ей еще большую боль. Но сейчас она была слишком мала, чтобы вынести всю жестокость этой истории.
Прошло полгода. Мы с Алиной окончательно стали чужими людьми, которых связывает только общий ребенок. Наши редкие встречи при передаче Маши были краткими и деловыми. «Здравствуй». «Привет. У нее сменная обувь в рюкзаке». «Спасибо. До воскресенья». И все.
Как-то раз, в одно из таких воскресений, я задержался на работе, и она привезла Машу домой сама. Я открыл дверь, и она на мгновение задержалась на пороге, глядя на нашу прихожую, на висящие куртки, на детские ботинки, на Лучика, который радостно вилял хвостом.
«Заходи, — сказал я из вежливости. — Маша, разувайся».
Алина вошла, неуверенно ступая по новому ламинату. Она оглядывала квартиру. Здесь не было ничего от нашего старого дома. Ни привычной мебели, ни цветов на подоконниках, ни того особенного запаха, что бывает в обжитых домах. Здесь пахло по-другому. По-моему.
«У тебя… хорошо тут, — сказала она, наконец, с трудом подбирая слова.**
«Спасибо, — я кивнул. — Мы стараемся».
Маша убежала в свою комнату показывать Лучику новую игрушку, оставшись нас наедине в прихожей. Неловкое молчание повисло между нами, густое и тягучее.
«Как ты?» — спросила она, наконец, глядя куда-то мимо моего плеча.
«Нормально. Работаю. Вожу Машу на кружки. Все как у всех».
«А… у тебя кто-то есть?» — вопрос вырвался у нее, кажется, против ее воли.
Я посмотрел на нее. Прямо. Впервые за долгое время. И увидел в ее глазах не любопытство, а что-то другое. Одиночество? Сожаление?
«Нет, — честно ответил я. — Некогда. Да и не хочется».
Она кивнула, опустив глаза. Потом вдруг сказала, тихо и очень быстро: «Знаешь, с Игорем мы… мы расстались. Оказалось, что у него, кроме жены, есть еще кто-то. Да и вообще… все это была ошибка».
Я слушал ее и ждал, не появится ли в душе хоть капля злорадства, торжества справедливости. Но не появилось. Была лишь усталость. И легкая, кислая жалость. К ней. К нему. Ко всем нам, запутавшимся в этой жизни.
«Жаль, — сказал я, и это было правдой. Мне было жаль, что она, ища счастья, нашла лишь новый обман и новое разочарование.**
Она посмотрела на меня с удивлением, будто ожидала упреков или насмешек.
«Да… — она взялась за ручку двери. — Ладно, я пойду. До свидания».
«Пока».
Дверь закрылась. Я остался стоять в прихожей, слушая, как за дверью затихают ее шаги. И понял, что та огромная, всепоглощающая боль, что жила во мне все эти месяцы, наконец-то ушла. Осталась лишь пустота. Но это была уже не мертвая, ледяная пустота, а скорее… чистое поле. Выжженное, да, но готовое принять новые семена. Когда-нибудь. Не сейчас.
Я подошел к окну. На улице начинался вечер. Зажигались фонари. В нашем окне напротив, как когда-то, женщина накрывала на стол. Но теперь за этим столом сидела полная семья — муж, жена, двое детей. Они смеялись, что-то обсуждали. Я смотрел на них без зависти, без горечи. Просто как на факт. Как на доказательство того, что для кого-то эта идиллия — не мираж.
Сзади раздался топот маленьких ног. Маша подбежала ко мне и обняла за ногу.
«Папа, а мы с тобой и Лучиком — семья?»
Я опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и обнял ее.
«Да, рыбка. Мы — семья. Самая настоящая».
«И мы никуда не денемся?»
«Никуда, — я прижал ее к себе, чувствуя, как ее маленькое, теплое тельце безоговорочно верит мне. — Мы никуда не денемся».
Она удовлетворенно вздохнула и прижалась щекой к моему плечу. Мы стояли так у окна, глядя на вечерний город. Я был изранен. Я был циничен. Я разучился доверять. Но я был жив. И я был нужен. Для этого маленького человека я был целым миром. И в этом был новый, суровый, но незыблемый смысл.
Олень выжил. Он вышел из леса, зализывая раны. Он больше не был ни наивным, ни доверчивым. Он стал осторожным, молчаливым, сильным. Он нес на своих рогах шрамы — память о битве, которую он проиграл и выиграл одновременно. И он знал, что его стадо теперь — это он и его детеныш. И этого было достаточно. Чтобы дышать. Чтобы жить. Чтобы идти вперед по этому выжженному, но все же бесконечно дорогому полю, что зовется жизнью.
Если тебе нравится интересные видео на тему тёмной стороны психологии, то переходи на наш RuTube канал: https://rutube.ru/channel/23662474/