Глава 1
Всё началось с соли. С обычной поваренной соли, мелкой, «Экстра». Я опрокинул банку, когда полез в верхний шкафчик за пачкой чая. Стеклянная банка звякнула о раковину, белая рассыпчатая груда выросла на влажном темном столешнике. Я ругнулся про себя, потянулся за губкой, а потом замер. В этой белой, кристаллической куче, будто червяк в сахаре, лежал чужой предмет.
Не его. Не мой. Чужой.
Маленькая, стильная, темного металла, флешка. Размером с ноготь. Она упала, должно быть, с верхней полки, куда Марина задвигала кухонные мелочи, которые не хотела видеть на виду. Я поднял ее. Она была холодной и гладкой, как галька на дне ручья. В пальцах ничего не весила, а в голове внезапно стало тяжело и пусто одновременно. Это чувство, знаете, когда за миг до падения понимаешь, что сейчас будет больно, но отшатнуться уже невозможно. Комната не плыла, нет, она наоборот, стала кристально четкой. Каждая царапина на столешнице, каждая капля воды на кране, приглушенный гул холодильника. А внутри меня будто выключили звук.
Я не стал кричать «Марина! Чья это?». Не стал. Что-то щелкнуло. Какая-то древняя, животная осторожность. Я сжал флешку в кулаке, ощущая ее острые грани. Потом подошел к мусорному ведру и смахнул в него соль. Движения были медленными, точными, будто я разминировал бомбу. Сердце не колотилось, нет. Оно, наоборот, замерло где-то в районе горла, огромный, холодный камень.
«Наверное, от старого ноутбука», — сказал я сам себе вслух, и голос прозвучал чужим, плоским, без интонаций. «Выкинула и забыла». Ложь была настолько прозрачной, что сквозь нее я видел собственную трусость. Мы не пользовались флешками годами. Все в облаке. На общих дисках. Эта штука была анахронизмом, артефактом из другой жизни.
Марина была в гостиной, смотрела какой-то сериал, завернувшись в плед. Я стоял в дверном проеме и смотрел на нее. На ее каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, на длинные ресницы, на расслабленную линию плеч. Она была самой привычной, самой родной частью моего пейзажа. Мы вместе семь лет. Семь. Я знал каждую ее родинку, каждую привычку, как она морщит нос, когда не верит, и как закусывает нижнюю губу, когда волнуется. Я знал звук ее дыхания во сне. А сейчас я смотрел на нее и видел незнакомку. Вернее, видел знакомые черты, но сквозь них проступало что-то иное. Тень. Возможность.
— Чай будешь? — спросила она, не отрывая глаз от телевизора.
— Нет, — выдавил я. — Я… в кабинет. Работу доделать.
Она кивнула, absently. Я развернулся и ушел, зажав флешку в кармане так, что она впилась мне в ладонь.
Мой кабинет — бывшая кладовка, единственное место в квартире, которое было только моим. Я закрыл дверь, прислушался. Из гостиной доносились приглушенные реплики актеров. Я сел за стол, включил компьютер. Руки дрожали, когда я втыкал флешку в порт. Небольшая иконка появилась на экране. «NO NAME». Без имени. Чисто.
Я щелкнул по ней. Внутри была одна-единственная папка. С названием «Тезис».
Тезис? Какие тезисы? Марина работала маркетологом в небольшой фирме, ее «тезисы» ограничивались отчетами по KPI и презентациями в PowerPoint. Я открыл папку. Внутри лежал один-единственный файл. Документ Word. Название состояло из одной буквы — «Φ».
Сердце, которое до этого было холодным камнем, вдруг сорвалось с места и принялось молотить по ребрам, как сумасшедшее. Φ. Фи. Греческая буква. Философия? Марина в институте немного увлекалась философией, но это было сто лет назад. Я помнил, как она смеялась над этими «заумными текстами», предпочитая им практичные книги по психологии и бизнесу.
Я открыл документ. Там не было ни даты, ни имени автора. Только текст. Сплошной текст, без абзацев, словно поток сознания. Я начал читать. Сначала не понимая, вглядываясь в слова, пытаясь ухватить суть.
«…рассматривая отношения не как онтологический союз душ, но как систему взаимовыгодного обмена аффектами и ресурсами, мы приходим к выводу, что понятие верности является искусственным конструктом, призванным маскировать фундаментальный страх потери…»
Я моргнул. Перечитал. Что за бред? Словно кто-то скачал из интернета первую попавшуюся псевдоинтеллектуальную статью и слепил ее в кучу. Я прокрутил ниже.
«…моногамия, навязанная культурной парадигмой, противоречит самой природе человеческого желания, которое по определению полихромно и стремится к новым объектам катексиса…»
Я чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был не отчет. Не рабочий документ. Это было эссе. Или манифест. Голос был холодным, отстраненным, почти научным, но за ним сквозил странный, циничный пафос. Я читал дальше, и с каждым предложением ком в горле нарастал, сжимая дыхание.
«…верность — это не добродетель, а форма эмоциональной лени, страх перед сложностью выбора и ответственностью за собственные желания. Измена, в свою очередь, может быть рассмотрена как акт интеллектуального и эмоционального пробуждения, выход за пределы навязанного сценария…»
«Акт интеллектуального пробуждения». У меня закружилась голова. Я откинулся на спинку кресла, пытаясь отдышаться. Воздуха не хватало. Это писала не Марина. Не могла. Это был кто-то другой. Ее начальник? Коллега? Какой-нибудь самовлюбленный философствующий кретин, который… который что? Писал ей свои «тезисы»? Зачем?
Я снова уткнулся в экран, лихорадочно прокручивая страницу вниз. И вот, почти в самом конце, я наткнулся на абзац, который перевернул все с ног на голову. Тот самый абзац, после которого обратной дороги уже не было. Он был написан иначе. Без наукообразия. Просто, четко, как личный вывод.
«Таким образом, практика селективной неверности не только не разрушает первичную пару, но и укрепляет ее, снимая напряжение от необходимости искать в одном человеке абсолютно все. Это гигиена отношений. Своеобразная психологическая «вентиляция». Главное — соблюдать правила игры: не влюбляться, не менять качество заботы о партнере и хранить молчание. Молчание — не обман. Обман — это обещать другому то, чего не можешь обещать сам себе. Молчание же — это уважение к его картине мира, которую нет смысла разрушать ради твоей личной «истины», столь же субъективной. Лучше сохранить счастливую иллюзию, чем навязать болезненную правду, в которой он все равно не найдет смысла».
Я вскочил с кресла. Его? Оно откатилось назад и ударилось о стену. По комнате было невозможно ходить, я метался от стены к стене, как зверь в клетке. «Селективная неверность». «Гигиена отношений». «Психологическая вентиляция». Эти слова звенели в моей голове, как осколки стекла. А последняя фраза… «Лучше сохранить счастливую иллюзию, чем навязать болезненную правду…»
Значит, так. Все эти годы. Семь лет. Наша свадьба, переезд в эту квартиру, планы на детей, которые мы все откладывали и откладывали… Все это было «счастливой иллюзией»? А она тем временем занималась «гигиеной»? «Проветривалась»?
Я подошел к двери, приоткрыл ее. Из гостиной доносился ее смех. Легкий, беззаботный. Она смеялась над шуткой из сериала. Как она могла? Как она могла вот так сидеть и смеяться, пока я… пока я что? Пока я не нашел эту чертову флешку? А если бы не нашел, она бы так и продолжала? Ходила на свои «селективные» встречи, возвращалась ко мне, целовала, лгала своим молчанием, которое, оказывается, было «уважением к моей картине мира»?
Жаркая волна гнева подкатила к горлу. Я чуть не выскочил в коридор, не схватил ее за плечи, не закричал: «Что это?! Объясни, что это за дьявольская философия?!» Но я не сделал этого. Та самая фраза остановила. «…в которой он все равно не найдет смысла». Она была права. Я не находил в этом никакого смысла. Только дикую, животную боль. И я не хотел, чтобы она видела эту боль. Не хотел, чтобы мой крик, мои слезы, мое унижение стали для нее еще одним подтверждением ее теории — смотри, мол, как он примитивно реагирует, не способен понять сложность моей натуры.
Я закрыл дверь и снова сел за компьютер. Вынул флешку. Она была крошечной, но в моей руке она весила тонну. Это был не просто кусок пластика и металла. Это был ключ. Ключ от двери, которую я никогда не хотел открывать. А теперь она была распахнута настежь, и из нее дул ледяной ветер, замораживая все, во что я верил.
Я не знал, кто написал это. Мужчина? Женщина? Может, это сама Марина? Нет, не могла. Стиль не ее. Она писала ярко, образно, даже в рабочих отчетах. Это был сухой, безжизненный, циничный текст. Но она его читала. Она хранила. Специально спрятала? Или просто забыла? Может, это была какая-то старая дискуссия, и она ее уже не разделяет?
Ложная надежда — самая жестокая из пыток. Я чувствовал, как она начинает шевелиться где-то внутри, приглушая боль, предлагая рациональные объяснения. «Может, это для работы? Для какого-то тренинга? Может, это чужой файл?» Но нет. Интуиция, тот самый внутренний сторож, который проснулся с падением банки с солью, рычал тихо и уверенно: «Врут. Все врут».
Я положил флешку в самый дальний ящик стола, под груду старых бумаг. Спрятал улику. Но спрятать знание было невозможно. Оно уже было во мне, как вирус. Оно переписывало нашу общую историю. Каждая ее командировка, каждый ее «девичник», каждый раз, когда она задерживалась на работе… Все эти моменты, которые раньше были просто фоном жизни, теперь выступили вперед, окрашенные в ядовитые, подозрительные тона.
Я вышел из кабинета. Марина все так же сидела на диване. Она обернулась.
— Ну что, закончил? — спросила она, улыбаясь. Ее глаза были чистыми, ясными. В них не было ни капли вины, ни тени двойной игры.
— Да, — сказал я. Голос снова был чужим. — Вроде все.
Я подошел, сел рядом с ней. Прижался к ее плечу. Она пахла своим обычным запахом — кремом для тела с ванилью и чем-то еще, что было просто ее, Мариной. Этот запах всегда был для меня синонимом дома, покоя, безопасности. А сейчас он казался чужим. Духами для чужой кожи.
— Ты какой-то странный, — сказала она, гладя меня по волосам. Ее пальцы были теплыми. — Устал?
— Да, — прошептал я, закрывая глаза. — Я очень устал.
И это была правда. Я устал за эти полчаса. Я прошел через землетрясение, а снаружи все осталось таким же. Диван, телевизор, запах ванили. Только я был другим. Человеком, который знает, что его мир — картонный, и в любой момент может рухнуть, потому что его любовь, его брак, его вера — всего лишь «счастливая иллюзия», которую кто-то из милосердия решил для него сохранить.
Она снова уткнулась в сериал. А я сидел с закрытыми глазами и видел только белый экран и черные буквы. «Селективная неверность». «Гигиена отношений». И самое страшное — «молчание — это уважение».
И я понял, что теперь мне тоже придется научиться молчать. Пока я не найду ответы. Пока я не узнаю, кто автор этого манифеста. И против кого именно — или против чего — он был написан. Против скуки? Против меня? Против самой идеи любви?
Молчание стало моим щитом. И моей тюрьмой. Первый камень в фундаменте нашей новой, общей лжи был заложен. И положила его не она. Его положил я, спрятав в ящике стола маленький, холодный ключ от ада.
Глава 2
Тишина стала другой. Раньше она была теплой, наполненной, как супружеская постель в зимнее утро — знакомая, уютная, наша. Теперь она звенела. Звенела, как тонкое стекло, которое вот-вот треснет от малейшего неверного движения. Я ходил по квартире, и каждый звук — скрип половицы, гул воды в трубах, щелчок ее зажигалки на кухне — отдавался в мне громоподобным эхом. Я прислушивался. Не к словам, нет. К паузам между ними. К интонациям. К тому, что скрыто.
Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в вечность. Я стал тенью в собственном доме. Я выполнял все привычные ритуалы: утренний поцелуй перед уходом на работу (губы касались ее щеки, а в голове стучало: «гигиена отношений»), совместный ужин (я пережевывал пищу, глядя на ее руки, и думал: «касались ли они кого-то другого?»), вечерний просмотр фильма (я обнимал ее, чувствуя тепло тела под пижамой, и представлял, как это тепло доступно кому-то еще). Я стал актером, играющим роль счастливого мужа. И моя игра была, должно быть, убедительной, потому что Марина, казалось, ничего не замечала.
А я замечал все. Каждую мелочь. Мои чувства, словно обострившиеся после катастрофы, выхватывали из потока будней малейшие аномалии.
Например, парфюм. Она сменила духи. Не полностью, нет. Ее привычный ванильный аромат все еще был ее основным шлейфом. Но иногда, возвращаясь с «тренировки по йоге» в четверг вечером, от нее пахло чем-то другим. Чем-то древесным, дымным, чуть горьковатым. «Амбра», — как-то обронила она, когда я, притворяясь случайным, поинтересовался. — «В спортзале душно, а этот аромат бодрит». Я кивнул, делая вид, что верю. Но я не верил. Этот запах был мужским. Он был сложным, дорогим, интимным. Он не пах спортзалом. Он пах чужими руками на ее коже.
Потом были звонки. Ее телефон, всегда лежавший экраном вверх, теперь чаще лежал экраном вниз. И когда он вибрировал, она не всегда брала трубку сразу. Иногда она смотрела на экран, и на ее лице промелькивало что-то быстрое, неуловимое — не улыбка, не напряжение, а нечто третье, что я не мог расшифровать. Затем она могла отправить сообщение и сказать: «Работа. Надо ответить». И уйти в спальню или на балкон.
Однажды вечером, когда она принимала душ, ее телефон лежал на кухонном столе. Он завибрировал. Один раз. Сигнал сообщения. Кровь ударила мне в виски. Я замер, прислушиваясь к шуму воды. Она была в душе, значит, у меня есть минут пять. Я подошел к столу. Рука сама потянулась к устройству. Я никогда не проверял ее телефон. Даже в мыслях не было. Это было ниже нашего достоинства, ниже того уровня доверия, который, как мне казалось, у нас был. Теперь это доверие было мертво, и его труп лежал между нами, и мы делали вид, что не замечаем его запаха.
Я взял телефон. Он был теплым. Я провел пальцем по экрану. Запрос пароля. Я попробовал ее стандартный — дата рождения ее младшей сестры. Неверно. Я попробовал дату нашей свадьбы. Экран затрясся от ошибки. Сердце упало. Она сменила пароль. Когда? Зачем? Раньше у нас были одинаковые пароли, мы знали их наизусть, это было удобно. Теперь у нее был свой.
Я положил телефон обратно, точно в то же место, под тем же углом. Вода в душе все лилась. А я стоял посреди кухни и чувствовал, как по мне ползут мурашки. Смена пароля. Мелкий, бытовой жест. Но в контексте того, что я знал, он был громче любого обвинения. Это был шаг в оборону. Признак того, что есть что охранять.
Я решил копать глубже. Начал с памяти. Я стал реконструировать наше прошлое, перебирая его, как старую одежду, в карманах которой могла заваляться монета. Я искал щели. Трещины. Моменты, которые тогда казались незначительными, а теперь могли обрести новый, зловещий смысл.
Вспомнил ее командировку в Питер прошлой осенью. Она вернулась уставшей, но какой-то… оживленной. Говорила, что вдохновилась городом, его энергетикой. Привезла мне в подарок дорогой свитер, который оказался маловат. «Я думала, ты такого размера», — сказала она с улыбкой. Тогда я посмеялся. А сейчас подумал: а кто его на самом деле выбирал? Может, он был куплен для кого-то другого, а мне достался по остаточному принципу?
Вспомнил, как месяца три назад она внезапно увлеклась современной поэзией. Читала каких-то малопонятных авторов, цитировала строчки о «хрупкости плоти» и «временности любви». Я тогда подтрунивал над ней, говорил, что она становится слишком интеллектуальной для меня. Она отшучивалась. А теперь эти стихи встали в один ряд с тем философским текстом. Они были из той же оперы. О оправдании мимолетности. О поэтизации непостоянства.
Однажды ночью, когда она спала, я лежал рядом и смотрел в потолок. Дыхание ее было ровным, безмятежным. Как она может так спокойно спать? Как может жить с этой двойной жизнью и не сходить с ума? Или для нее это не двойная жизнь? Может, для нее это и есть настоящая, единственно верная жизнь, а я — просто часть декораций, стабильный фон для ее «интеллектуальных пробуждений»?
Мысли кружились, как осенние листья в вихре, не складываясь в картину. Мне не хватало данных. Флешка с ее «Тезисом» была ключом, но не дверью. Мне нужна была сама дверь. Мне нужно было имя. Лицо. Голос.
И я его нашел. Случайно. Или нет. Может, мое подсознание уже вело меня к нему.
В субботу утром Марина сказала, что встречается с подругой Юлей, чтобы выбрать подарок их общей знакомой на день рождения. Она ушла, нарядная, чуть более возбужденная, чем того требовал поход по магазинам. Я остался один. И первое, что я сделал — сел за компьютер. Не для работы. Для слежки.
Я зашел в ее социальные сети. Мы были друзьями везде. Я редко заглядывал в ее профили, мне было неинтересно. Теперь это стало полем боя. Я начал скроллить. Фотографии с нами, с подругами, с коллегами. Вечеринки, отпуска. Улыбки, улыбки, улыбки. Я вглядывался в каждое лицо на групповых снимках. В основном, знакомые люди. Ничего подозрительного.
Потом я перешел в раздел «Отметки на фотографиях». Там были теги от других людей. И вот, среди кучи обычных снимков, я наткнулся на фотографию, сделанную два месяца назад. Ее отметил кто-то по имени Артем Касимов. Фотография была с какого-то корпоратива, не ее фирмы, а смешанного, как я понял из комментариев, мероприятия IT-специалистов и маркетологов. Марина была в центре кадра, с бокалом вина, смеющаяся. Рядом с ней — высокий мужчина с бородой, в очках с тонкой черной оправой. Он смотрел не в камеру, а на нее. И его взгляд… его взгляд был не случайным. Он был пристальным, заинтересованным, почти собственническим. Он смотрел на нее так, как я, может быть, смотрел на нее семь лет назад.
Я щелкнул по имени — Артем Касимов. Его профиль был закрыт. Аватарка — стилизованное изображение лаконичного логотипа. В описании — ссылка на сайт. Я перешел по ней.
Это был сайт некой компании «Когнитроника», занимающейся, как было написано, «разработкой интерфейсов мозг-компьютер и исследованием искусственного интеллекта». Высоколобый технократический шик. Я пролистал страницу «Команда». И там он был. Артем Касимов. Сооснователь и ведущий философ проекта. «Философ». Слово обожгло меня.
Я увеличил его фотографию. Умное, немного уставшее лицо. Хищный разрез глаз behind стекол очков. Борода, аккуратно подстриженная. Он выглядел именно так, как я представлял себе автора того текста. Холодный, интеллектуальный, претенциозный.
Мои пальцы похолодели. Вот он. Тот, кто написал этот манифест. Тот, кто оправдывал «селективную неверность» и называл молчание уважением. Он существовал. Он был не абстракцией, а живым человеком. С лицом. С именем.
Я начал искать дальше. Гуглил его имя. Нашел его статьи на специализированных порталах, выступления на конференциях. Он рассуждал об этике AI, о постчеловечестве, о смерти бога в цифровую эру. Все это было настолько далеко от нашей с Мариной жизни, от наших разговоров о ремонте, о ценах на продукты, о планах на лето. Что она могла найти в этом человеке? Интеллектуальный вызов? Новые горизонты? Или его циничная философия просто дала ей удобное оправдание для ее желаний?
Я вспомнил тот дымный, древесный аромат. Он идеально подходил к этому Артему. Я был почти уверен, что это его запах.
Следующий шаг был неизбежен. Я открыл наш общий облачный диск, где мы хранили общие фотографии, документы, а также — и это было ключевым — историю местоположений, если семья была подключена. Мы были подключены. Раньше это было мило и удобно — видеть, что она уже выехала с работы, и начинать готовить ужин.
Я открыл историю за последние несколько месяцев. И начал сравнивать. Ее заявления о своем местонахождении и реальные данные GPS.
«Йога по четвергам». Да, четвергами вечером ее телефон действительно находился в районе спортивного центра. Все чисто. Я почти разочаровался. Может, я параноик?
Потом я посмотрел на прошлую среду. Она сказала, что задерживается на работе из-за срочного отчета. Согласно карте, в 19:30 ее телефон покинул офис и переместился в район, где располагался бизнес-центр с логотипом «Когнитроники». Он провел там чуть больше двух часов. Потом переместился в ресторан неподалеку. А затем — в тихий, элитный жилой район, где, как я быстро погуглил, были апартаменты, которые сдавались посуточно.
В ту самую среду она вернулась домой около одиннадцати. Сказала, что умирает от усталости, и сразу пошла в душ. А я, дурак, пожалел ее, налил чаю, помассировал плечи. А она смывала с себя его запах. Его прикосновения. Следы их «интеллектуального пробуждения».
Я откинулся от компьютера. Во рту был вкус меди. Я подошел к окну, распахнул его. Мне нужно было воздуха. Холодного, зимнего, который обжигал бы легкие и прочищал мозг. Но даже ледяной ветер не мог сдуть с меня липкую, грязную пленку этого знания.
Она не просто изменила. Она жила по философии, которая эту измену возводила в ранг добродетели. Она не считала себя виноватой. Она считала себя просветленной. А я был тем отсталым, примитивным мужем, которого нужно оберегать от «болезненной правды» ради его же блага.
Унижение было горше, чем боль. Гораздо горче. Я чувствовал себя дураком. Слепым, доверчивым дураком, которого водят за нос, а он радуется и виляет хвостом.
Я закрыл окно. В квартире снова воцарилась та самая звенящая тишина. Но теперь она была наполнена новыми звуками. Звуком ее лжи. Звуком его умных речей. Звуком моего собственного сердца, которое медленно, кусок за куском, превращалось в камень.
Я знал. Я знал почти все. Но «почти» — это была та самая щель, в которую проваливался мой рассудок. Я не видел их вместе. Не слышал их разговоров. Не знал, как она смотрит на него. Мне не хватало последней, решающей улики. Той, которая не оставит места сомнениям. Той, после которой моя роль счастливого мужа станет невозможной даже для самого гениального актера.
И я понял, что мне нужно это увидеть. Увидеть своими глазами. Чтобы эта картина выжгла из меня последние остатки надежды и любви. Чтобы не осталось ничего, кроме холодной, ясной решимости.
Я стал охотником в своем же доме. И моя добыча была моей женой. Я ждал. Ждал своего часа. Ждал, когда она снова совершит ошибку. И я знал, что она ее совершит. Потому что ее философия говорила, что она права. А тот, кто уверен в своей правоте, рано или поздно становится неосторожным.
И ее неосторожность случилась в следующий четверг. В день ее «йоги». Она собиралась уходить, напевая что-то под нос. Я сидел на диване с книгой, делая вид, что читаю.
— Надолго? — спросил я, и голос мой не дрогнул.
— Ну, стандартно, часа полтора, плюс дорога, — ответила она, натягивая пальто. — Не жди, поужинаешь без меня, там в холодильнике котлеты.
— Хорошо, — сказал я. — Развлекайся.
Она вышла. Я подождал пять минут. Потом подошел к окну. Увидел, как ее фигура выходит из подъезда и поворачивает не в сторону спорткомплекса, а в противоположную, к улице, где было таксистское место. Я уже знал из истории местоположений, что «йога» по четвергам — это миф. В эти дни ее телефон отправлялся в тот самый бизнес-центр «Когнитроники».
Я быстро оделся. Сердце стучало не бешено, а тяжело, мерно, как молот. Я был спокоен. Холодно спокоен. Я вышел из дома и пошел к своей машине. Я знал, куда ехать.
Я припарковался через дорогу от блестящего стеклянного здания. Включил музыку, чтобы заглушить тишину. И стал ждать. Я не знал, что буду делать, когда увижу их. Не строил планов. Просто ждал.
Прошло около часа. И вот, они вышли. Вместе. Она и он. Артем. Он был в длинном темном пальто, без головного убора. Она — в своем нарядном пальто, в котором ушла из дома. Они стояли под светом уличного фонаря, и он что-то говорил, улыбаясь своей умной, снисходительной улыбкой. Она слушала, запрокинув голову, и смеялась. Тот самый смех, который я слышал из гостиной, но сейчас он звучал иначе — более свободно, более раскованно.
Потом он положил руку ей на шею, провел большим пальцем по линии челюсти. Это был не просто жест. Это был жест близости. Привычки. Права. Она не отстранилась. Наоборот, она прижалась к его руке, как кошка.
И тогда он наклонился и поцеловал ее. Не быстро, не украдкой. Долго, нежно, при всех. Как целуют своих жен. Своих женщин.
Я сидел в машине и смотрел. Я не чувствовал ничего. Ни гнева, ни ревности, ни боли. Только пустоту. Абсолютную, космическую пустоту. Я наблюдал за ними, как наблюдал бы за персонажами в плохом фильме. Они были чужими. Двумя чужими людьми на улице.
Он отпустил ее. Помахал рукой. Она повернулась и пошла к остановке такси. Он скрылся в подъезде своего офиса.
Я сидел еще минут десять. Потом завел машину и поехал домой. По дороге я заехал в круглосуточный магазин и купил бутылку виски. Такую же, какую мы пили с ней в прошлую годовщину.
Я вернулся домой раньше нее. Разделся, сел на кухне, налил себе полный стакан. Я не пил. Я просто смотрел на янтарную жидкость.
Она вернулась через сорок минут. От нее пахло зимней свежестью и чужим парфюмом.
— О, ты еще не спишь? — удивилась она, снимая пальто. Ее глаза блестели, щеки горели румянцем. От того поцелуя. От той близости.
— Нет, — сказал я. — Ждал тебя.
Она подошла, поцеловала меня в щеку. Ее губы были холодными.
— Пойду, душ приму, с дороги, — сказала она и направилась к ванной.
Я сидел и слушал, как зашипела вода. Я поднял стакан с виски. Моя рука не дрожала. Она была твердой, как скала. Я знал все, что мне нужно было знать. Флешка, философия, пароль на телефоне, история местоположений, вот этот поцелуй под фонарем… Все сложилось в единую, неоспоримую картину.
Она вышла из душа в халате, с полотенцем на голове.
— Ты какой-то бледный, — заметила она. — Все в порядке?
— Да, — ответил я, глядя прямо на нее. — Все в порядке. Абсолютно.
И в тот момент я сказал правду. Потому что в моем мире, в мире, где не осталось ни любви, ни доверия, ни иллюзий, все и вправду было в порядке. Была только ясность. Холодная, жестокая, неумолимая ясность.
Она пожала плечами и пошла в спальню. А я остался сидеть на кухне с нетронутым стаканом. Я понимал, что теперь игра в молчание закончена. Теперь начинается нечто другое. Теперь начинается война. И первым выстрелом в этой войне станет мое слово. Но не сейчас. Сейчас мне нужно было просто посидеть в тишине. В той самой новой, звонкой, смертельной тишине моего дома.
Глава 3
Она легла спать первой. Я слышал, как шуршат простыни, когда она устраивалась, как вздыхает, погружаясь в сон. Этот звук был мне дороже любой музыки. Теперь он резал слух. Я сидел на кухне еще час, может, два. Время сплющилось, потеряло форму. Бутылка виски стояла нетронутой. Мне было не до одурманивания. Мне нужна была трезвость. Холодная, ядовитая трезвость, чтобы продумать каждый шаг.
Я не был импульсивным человеком. Вся моя работа — инженера-проектировщика — строилась на точном расчете, на просчете нагрузок, на понимании, где слабое звено. Сейчас моя жизнь стала таким инженерным проектом. И в ее конструкции обнаружилась критическая ошибка. Ее имя было Артем. Или, если быть точнее, ее философия. Теперь мне нужно было решить: укреплять ли разрушающуюся конструкцию или инициировать контролируемый обвал.
Но прежде чем что-либо делать, мне нужны были неопровержимые доказательства. Не для нее. Для себя. Чтобы во время разговора, когда она начнет все отрицать, врать, увиливать, у меня внутри был стальной стержень уверенности, который не позволил бы мне дрогнуть, поверить в ее ложь, сжалиться.
Я действовал как робот. Без эмоций. Эмоции я оставил там, в машине, глядя на их поцелуй. Сейчас они были упакованы в герметичный контейнер и спрятаны где-то очень глубоко.
В понедельник, в обеденный перерыв, я поехал в большой магазин электроники. Купил две маленькие, но мощные вещицы. Первая — GPS-трекер на магнитном креплении. Вторая — диктофон с функцией голосовой активации, размером с пачку жвачки. Я положил их в карман, и они жгли мне бедро, как угли. Я чувствовал себя преступником. Но разве она не превратила наш брак в преступление против доверия? Теперь я был следователем, прокурором и судьей в одном лице.
Вторник. Утро. Марина ушла на работу. Я остался — у меня был сдвинутый график. Я вышел на улицу, к ее машине. Старая, знакомая, серая иномарка. Мы выбирали ее вместе. Я провел под ней рукой, нащупал металлическую балку рамы в районе заднего бампера. Магнитный трекер щелкнул, прилип. Невидимый, немой свидетель. Теперь я буду знать все ее маршруты. Не только общие локации от телефона, а каждую улицу, каждый поворот.
Вернувшись в квартиру, я обошел комнаты, выбирая место для диктофона. Гостиная? Слишком много посторонних звуков — телевизор, улица. Спальня? Слишком интимно, слишком больно. В конце концов, я выбрал ее кабинет — маленькую комнату с ее столом и книжными полками. Место, где она работала вечерами, где, возможно, вела переписку с ним. Я прикрепил диктофон скотчем к нижней стороне одной из полок, за корешками толстых томов по маркетингу. Идеальное место. Он был направлен на ее кресло.
Я включил его. Красный огонек мигнул и погас. Теперь он ждал. Ждал ее голоса. Ее признаний. Ее лжи.
В среду вечером, как обычно, она сказала, что задерживается. «Совещание». Я кивнул, делая вид, что верю. Как только дверь закрылась, я открыл приложение на телефоне, связанное с трекером. Маленькая точка на карте медленно двигалась от ее офиса. Но не в сторону дома. Она ехала в центр. В тот самый район, где были апартаменты. Я наблюдал, как точка замедлилась, покружила, найдя место для парковки, и остановилась. Рядом с бизнес-центром «Когнитроники».
Я сидел в кресле в гостиной, в темноте, и смотрел на экран телефона. Точка не двигалась. Она была там. С ним. Я представил их в его кабинете. Он, наверное, вещает о своих высоколобых теориях. Она смотрит на него с обожанием. Потом они перестают говорить. Тишина. Шорох одежды. Ее смех. Его дыхание. Я вскочил, меня затрясло. Я зашел на кухню, открыл кран и плеснул себе в лицо ледяной воды. Капли стекали за воротник, но не могли потушить внутренний пожар.
Они вернулись почти в полночь. Я уже лежал в постели, притворяясь спящим. Она кралась по квартире, как мышь, разделась в ванной, скользнула под одеяло. От нее пахло чужим мылом. Она лежала неподвижно, но я чувствовал, что она не спит. Ее дыхание было неровным. Возбужденным. Я лежал на спине и смотрел в потолок, представляя, как над нами пролетают самолеты, как рушатся города, как взрываются звезды. Любая катастрофа была меньше, чем та, что происходила здесь, в этой постели, шириной в полтора метра.
На следующее утро, после того как она ушла, я вошел в ее кабинет и забрал диктофон. Руки снова дрожали, когда я подключал его к компьютеру. Я боялся и жаждал услышать это одновременно.
Файл был длинным. Часть времени — тишина. Потом — ее шаги. Звонок чашки о блюдце. Щелчок клавиатуры. Она работала. Потом, ближе к вечеру, раздался звук входящего звонка по видеосвязи. Сердце ушло в пятки.
— Привет, — это был ее голос, но другой. Мягкий, томный, распахнутый. Таким он бывал только в самые интимные наши моменты.
— Здравствуй, муза, — ответил мужской голос. Низкий, бархатный, с легкой насмешливой ноткой. Артем. — Освободилась?
Меня бросило в жар. «Муза». Он называл ее музой.
— Ненадолго. Он скоро вернется. — «Он». Это прозвучало как обозначение сторожа, надзирателя. Не мужа. Не любимого человека. Просто «он».
— Думал о нашем вчерашнем разговоре, — сказал Артем. — О твоем сопротивлении идее тотальной честности.
Я замер, впиваясь в динамики.
— Ну, я же тебе сказала, — голос Марины стал жестче. — Это бессмысленно. Он не поймет. Он не из нашего теста, Тема. Он верит в сказки. В одну любовь на всю жизнь. В честность. Для него это не философская категория, а что-то вроде… гигиены. — Она произнесла это слово с легким презрением.
Меня будто ударили ножом в грудь. «Не из нашего теста». Я был для нее инопланетянином. Примитивным существом.
— Именно поэтому это и интересно, — парировал Артем. — Снести его наивную картину мира — это почти акт милосердия. Вывести на свет божий, в сложность и многомерность реальности.
— Это будет больно.
— Боль — обязательный спутник роста. Ты же сама это поняла, когда перешагнула через свой внутренний барьер. Помнишь, как ты боялась в первый раз? А теперь? Теперь ты свободна.
«Свободна». От чего? От меня? От нашей любви? От морали?
— Я не уверена, — в ее голосе послышались сомнения. Слабый, слабый луч надежды, который я тут же сам же и погасил. Она не сомневалась в правильности своих действий. Она сомневалась в целесообразности «просвещения» меня.
— Ты хочешь всю жизнь играть роль? — его голос стал настойчивее. — Жить в этом… кукольном домике? Мы же договорились. Отношения — это встреча двух свободных личностей, а не слияние двух половинок. Пора ему узнать, что он целый. Сам по себе. Как и ты.
Они говорили о моем «освобождении» как о какой-то хирургической операции. Без анестезии.
— Я не знаю, Тема. Мне страшно.
— Я с тобой. Всегда. Помнишь, что я тебе сказал? Молчание — это форма насилия. Насилия над истиной. Пора перестать творить насилие. Над ним. Над собой.
Какая ирония. Тот, кто писал о «молчании как уважении», теперь называл его насилием. Цинизм не знал границ.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Но не сейчас. Дай мне время.
— Конечно, муза. Сколько угодно. Но помни — каждый день, который ты живешь в этой лжи, ты крадешь у нас. У нашей возможной честности.
Разговор перешел на другие темы. Они говорили о книге, о планах на выходные, о том, как он скучал по ее коже. Я выключил запись. Мне было достаточно. Больше чем достаточно.
Я сидел в своем кабинете, и во рту был вкус пепла. Они планировали мое «просвещение». Мой выход «в сложность и многомерность реальности». Они чувствовали себя богами, спускающимися к смертному, чтобы открыть ему глаза. А я был тем самым смертным, который не подозревал, что живет в пещере, глядя на тени.
Гнев, который я так тщательно сдерживал, начал подниматься из-под спуда. Он был не горячим, а ледяным. Целенаправленным. Они решили, что я слаб. Что я сломаюсь. Что я поверю в их убогую, самодовольную философию.
Ошиблись.
В пятницу она вернулась с работы рано. В приподнятом настроении. Видимо, общение с «музой» шло ей на пользу.
— Слушай, — сказала она, заглядывая в мой кабинет. — Завтра у Юли день рождения. Поедем? Там много народу, будет весело.
Раньше я бы согласился. Сейчас я увидел в этом ловушку. Еще один спектакль. Еще одна роль счастливой пары на фоне других счастливых пар.
— Не могу, — ответил я, не отрываясь от монитора. — Завал. Проект срывается. Придется работать все выходные.
Она помолчала.
— Жаль. Ладно, я тогда сама.
— Конечно, — сказал я. — Развлекайся.
Я знал, что ее не будет не только на дне рождения. Трекер и диктофон предоставили мне все расписание. В субботу вечером у нее была запланирована очередная «вентиляция» с философом. В тот самый ресторан, а потом, вероятно, в те самые апартаменты.
И у меня родился план. Жестокий. Безупречный.
Суббота. Утро. Я сделал вид, что ухожу на работу. Уехал, оставил машину на соседней улице и вернулся в квартиру пешком. Я ждал. Я был спокоен. Я переслушал запись их разговора еще раз. Каждое слово «не из нашего теста», каждое «кукольный домик» прибавляло мне решимости.
Она начала собираться около пяти. Приняла душ, долго крутилась перед зеркалом. Надела то черное платье, в котором мы отмечали нашу последнюю годовщину. Наши взгляды встретились в отражении.
— Красивая, — сказал я из дверного проема.
Она улыбнулась, польщенная.
— Спасибо. А ты правда не передумаешь? Скучно мне будет одной.
— Увы, — я развел руками. — Работа есть работа.
Она вышла. Я подождал пятнадцать минут. Потом оделся. Не в рабочие джинсы и свитер, а в тот самый костюм, в котором мы венчались. Он все еще сидел на мне. Я выглядел в нем… солидно. Как мужчина, а не как мальчик. Как тот, кто имеет право на правду.
Я не поехал сразу к ресторану. Сначала я заехал в цветочный киоск и купил огромный букет алых роз. Ее любимые цветы. Ирония была настолько густой, что ее можно было резать ножом.
Затем я поехал к тому самому ресторану. Небольшой, пафосный, со стеклянным фасадом. Я припарковался так, чтобы видеть вход. И стал ждать. Букет лежал на пассажирском сиденье, напоминая мне о том, каким дураком я был.
Они появились через двадцать минут. Она и он. Он — в дорогом кашемировом пальто, она — в том самом черном платье. Они смеялись, заходя внутрь. Они выглядели идеальной парой. Умной, красивой, современной.
Я посмотрел на часы. Дадим им время заказать ужин. Насладиться аперитивом. Расслабиться.
Ровно через сорок минут я вышел из машины. С букетом роз в руке. Я шел медленно, выпрямив спину. Двери ресторана были тяжелыми, стеклянными. Я толкнул их.
Внутри был приглушенный свет, тихая музыка, шепот голосов. Метрдотель двинулся ко мне, но я проигнорировал его. Я уже видел их. В дальнем углу, у стены. Они сидели рядом в полукруглом диване, склонившись друг к другу. Он что-то говорил ей на ухо, и она улыбалась, закрыв глаза.
Я прошел через зал. Мои шаги громко стучали по паркету. Несколько человек обернулись. Потом еще. Я видел их удивленные лица. Я был призраком, явившимся на свой же пир.
Они заметили меня, только когда я остановился в метре от их стола. Марина подняла глаза. Улыбка застыла на ее лице, затем медленно сползла, унося с собой весь румянец. Она побелела, как стена. Ее глаза расширились от чистого, животного ужаса.
Артем посмотрел на меня. Он не испугался. Нет. В его глазах вспыхнул интерес. Как у ученого, наблюдающего за редким явлением. Он даже улыбнулся — легкое, снисходительное движение губ.
— Сергей, — прошептала Марина. — Что ты… Как ты…
— Я принес тебе цветы, дорогая, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и громко. Я положил огромный букет роз прямо перед ней на стол. Он был таким большим, что задел ее бокал. Белое вино расплескалось по скатерти, как кровь. — Поздравляю с днем рождения Юли. Жаль, я не смог присоединиться. Но, я смотрю, ты не скучаешь.
В зале воцарилась мертвая тишина. Было слышно, как играет джаз из колонок.
— Милый, это… это не то, что ты думаешь, — начала она, и ее голос дрожал. Старая, как мир, отмазка.
— А что я думаю? — спросил я, поворачиваясь к Артему. — Просветите меня, господин философ. Как ваша теория «селективной неверности» трактует данную ситуацию? Это гигиена отношений? Или акт интеллектуального пробуждения?
Артем не моргнул и глазом. Он откинулся на спинку дивана, оценивающе глядя на меня.
— Сергей, я полагаю? Марина много о вас рассказывала. — Его тон был дружелюбным, почти отеческим. Меня от него тошнило. — Я думаю, нам стоит поговорить в более спокойной обстановке. Без лишних эмоций.
— Эмоции — это единственное, что осталось у меня от вашей «спокойной обстановки», — парировал я. — Вы, кажется, в своем манифесте писали, что молчание — это уважение. А теперь называете его насилием. Так где же истина, философ? Она так же изменчива, как и ваша мораль?
Марина смотрела на меня, не веря своим ушам. Она поняла, что я знаю. Знаю все.
— Откуда ты… — она не договорила.
— Флешка, Марина. Ты была неосторожна. Убирая свидетельства, не стоит их ронять в соль. Это выглядит дурным предзнаменованием.
Артем нахмурился. Видимо, мысль о том, что его гениальный трактат попал не в те руки, была для него неприятной.
— Сергей, давай не будем устраивать сцену, — тихо, но настойчиво сказала Марина. Ее глаза умоляли. О чем? Чтобы я замолчал? Чтобы я сохранил их «счастливую иллюзию» для зрителей?
— Сцену? — я рассмеялся. Звук получился горьким и резким. — Дорогая, это не сцена. Это премьера. Премьера правды. Той самой, которую вы так благоразумно решили от меня скрывать, уважая мою «картину мира». Ну что, я соответствую вашим ожиданиям? Достаточно ли я примитивно реагирую? Или вам нужны более сильные эмоции?
Я схватил ее бокал с вином и одним движением опрокинул его содержимое на идеально белую скатерть. Алое пятно расползлось, как рана.
— Вот. Чтобы было понятнее. Это не вино. Это наша любовь. Испачканная, втоптанная в грязь вашими грязными играми.
Я посмотрел на Артема.
— А вас, господин Касимов, я предупреждаю. Если вы еще раз посмотрите в сторону моей жены, я не ограничусь словами. Ваши интерфейсы «мозг-компьютер» вам не помогут, когда я буду вышибать из вас вашу продвинутую, циничную душу. Понятно?
Он побледнел. Наконец-то. Его маска бесстрастия дала трещину. Он кивнул, почти незаметно.
Я перевел взгляд на Марину. Она плакала. Тихие, беззвучные слезы текли по ее щекам, смывая макияж.
— Сергей, прости… — простонала она.
— Простить? — я наклонился к ней, так близко, что почувствовал запах ее духов, перебитый запахом его одеколона. — За что? За измену? Или за философию, которой ты эту измену оправдывала? За то, что ты считала меня дураком, не способным понять твою «сложную натуру»? Знаешь, в чем разница между нами, Марина? Я верил в любовь. А ты поверила в дерьмо, которое тебе наговорил этот самовлюбленный пижон. И теперь в этом дерьме тонешь.
Я выпрямился. В зале по-прежнему была тишина. Все смотрели на нас. Я ощущал их взгляды на своей коже, как уколы.
— Ужин, я смотрю, вы уже заказали, — сказал я, снова обретая ледяное спокойствие. — Приятного аппетита. Надеюсь, ваша «встреча двух свободных личностей» того стоит.
Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Я не оглядывался. Я слышал, как за моей спиной разразился шкват шепота, а потом — громкий, надрывный всхлип Марины.
Я вышел на улицу. Ночной воздух обжег легкие. Я сел в машину, завел ее и уехал. Я не испытывал триумфа. Не было и боли. Была пустота. Та самая, что началась с падения банки с соли. Но теперь она была полной. Абсолютной.
Я сделал это. Я вытащил правду на свет, как хирург, вынимающий раковую опухоль. Теперь предстояло жить с этой дырой внутри. Но, по крайней мере, она была чистой. В ней не было места лжи.
Я ехал по ночному городу и понимал, что та жизнь, что была у меня до сегодняшнего вечера, закончилась. Навсегда. Оставалось только понять, что будет дальше.
Глава 4
Я не поехал домой. Куда? В тот кукольный домик, где каждый уголок напоминал о лжи? Где ее вещи продолжали бы лежать рядом с моими, как ни в чем не бывало? Нет. Это было невозможно.
Я поехал в отель. Первый попавшийся, неброский, около вокзала. Снял номер на сутки. Комната была безликой, как камера: две кровати, телевизор, пластиковый стаканчик в ванной. И тишина. Без ее дыхания. Без гула нашего холодильника. Без того самого звенящего напряжения, что висело в нашей квартире последние недели. Здесь была просто тишина. Пустота. И я был ее центром.
Я снял пиджак, бросил его на стул. Рука сама потянулась к телефону. Я отключил его. Вынул SIM-карту и сломал ее пополам. Потом вынул батарею. Примитивно, палеолитически, но я нуждался в тактильном акте уничтожения связи с тем миром. Я не хотел ее звонков. Не хотел ее слезных сообщений. Не хотел ничего, что могло бы разрушить эту хрупкую, новообретенную ясность.
Я лег на жесткую, пахнущую хлоркой простыню и уставился в потолок. Тело было тяжелым, как будто меня залили бетоном. Но внутри — абсолютная пустота. Я ожидал, что сейчас нахлынет боль, гнев, отчаяние. Но ничего не было. Только онемение. Как после ампутации, когда мозг еще не осознал, что конечности нет, и ты чувствуешь фантомную боль от несуществующей руки. Моя фантомная боль была от несуществующей любви. От несуществующего брака.
Я пролежал так несколько часов, не двигаясь. В голове прокручивалась сцена в ресторане, как заевшая пластинка. Ее побелевшее лицо. Его снисходительный взгляд. Алое вино, растекающееся по скатерти. Мои слова, такие острые и точные в тот момент, сейчас казались какими-то театральными, ненастоящими. Но они были настоящими. Они были единственной правдой, прозвучавшей за последние месяцы.
Под утро я все-таки заснул. Сон был тяжелым, без сновидений, как падение в черную яму. Я проснулся от резкого стука в дверь. Сердце дико заколотилось. Она? Как она нашла? Но нет, это был горничный с бельем. Я прогнал его и снова забаррикадировался в своей келье.
Голод дал о себе знать только к вечеру следующего дня. Я спустился в лобби, вставил карту в платежный терминал и снял крупную сумму наличными. Потом пошел в ближайший супермаркет, купил воды, хлеба, сыра. Еда казалась безвкусной, как бумага. Но я заставлял себя жевать. Мне нужно было топливо. Чтобы думать. Чтобы планировать.
Я не мог вечно сидеть в отеле. Нужно было возвращаться. Не к ней. К себе. В свой дом. Забрать свои вещи. Оформить юридические формальности. Начать ту самую «новую жизнь», о которой так любят говорить в плохих романах. Только в моем романе не было катарсиса. Была лишь необходимость разгребать завалы.
На третий день я включил телефон, вставив запасную SIM-карту, купленную тут же, в киоске. Он ожил, и на него хлынул шквал уведомлений. Пропущенные звонки. Десятки. От Марины. От ее матери. От ее подруги Юли. Сообщения. Сначала испуганные: «Сергей, где ты?», «Позвони, пожалуйста!». Потом отчаянные: «Я все объясню!», «Это недоразумение!». Потом гневные: «Как ты мог так поступить? Устроить сцену!». И наконец, умоляющие: «Прости, я осознала, я все поняла, давай поговорим».
Я пролистал их все, не читая до конца. Смысл был один: вернись, давай сделаем вид, что ничего не было. Я удалил весь поток. Весь этот словесный мусор. Потом написал единственное сообщение. Марине.
«Буду в квартире завтра в 10 утра. Чтобы забрать свои вещи. Будь добра, обеспечь мне доступ. И будь одна.»
Ответ пришел мгновенно.
«Сережа, мы можем поговорить? Без истерик. Как взрослые люди.»
«Завтра. 10:00.» — отрезал я и снова выключил телефон.
Взрослые люди. Да. Именно как взрослый человек я и поступал. Без истерик. Без сцен. С холодным расчетом.
Ночь перед возвращением я не спал. Лежал и смотрел в потолок, представляя себе эту встречу. Как она будет выглядеть? Раскаявшейся? Опустошенной? Агрессивной? Я мысленно репетировал свои действия. Никаких эмоций. Только действия. Как робот на складе: подойти, взять, упаковать, уйти.
Утром я надел ту же самую одежду, что и три дня назад. Она была помята, но мне было все равно. Я поймал такси и поехал домой. Сердце не колотилось. Руки не дрожали. Я был спокоен. Слишком спокоен. Как человек, принявший смертельную дозу транквилизаторов.
Я подошел к двери. Ключ у меня был, но я позвонил. Пусть это будет символично. Я больше не хозяин этого места.
Дверь открылась почти сразу. Она стояла на пороге. Бледная, с синяками под глазами. Волосы были собраны в небрежный хвост, на ней был старый растянутый свитер, мои спортивные штаны. Она выглядела потерянной и маленькой. Я ожидал чего угодно, но только не этого. Не этой хрупкости.
— Сережа, — ее голос сорвался на шепот.
Я кивнул и, не глядя на нее, прошел внутрь. В прихожей пахло кофе и… чистотой. Она вымыла полы. Убралась. Как перед приходом гостей.
— Я приготовила кофе, — сказала она, следуя за мной по пятам.
— Не надо.
Я прошел в гостиную. Все было на своих местах. Диван, на котором мы смотрели фильмы. Фотографии на полке. Ваза, которую мы купили вместе в Икее. Все это было мне до боли знакомо и в то же время абсолютно чуждо. Как декорации после окончания спектакля.
— Сергей, давай поговорим, — она остановилась посреди комнаты, обхватив себя руками, как бы защищаясь. — Я знаю, что виновата. Я все понимаю. Но то, что произошло… это не то, что ты думаешь.
Я повернулся к ней. Впервые за все время посмотрел прямо в глаза. Они были полы слез.
— А что я думаю, Марина? — спросил я тихо. — Думаю, что моя жена, женщина, которую я любил, с которой планировал детей, годами систематически меняла мне с каким-то философствующим шарлатаном, оправдывая это псевдоинтеллектуальной чушью о «гигиене отношений» и «селективной неверности». И что самое главное, она не считала это чем-то предосудительным. Она считала это своим правом. Просвещенной личности. Я что-то напутал?
Она сглотнула, слезы покатились по щекам.
— Нет… Да… Я не оправдываюсь…
— Оправдываешь! — мой голос впервые сорвался, прорвав ледяную плотину. Я сделал шаг к ней. — Ты всю нашу совместную жизнь оправдывала! Ты прятала за умными словами простую, пошлую измену! Ты строила из себя жрицу какой-то новой морали, а на деле ты просто хотела трахаться на стороне, не чувствуя себя шлюхой! Вот и вся твоя философия!
Она отшатнулась, как от удара.
— Это не так! Ты ничего не понимаешь! С тобой было душно! С тобой я чувствовала себя в клетке! Ты хотел, чтобы я была твоей милой, домашней женушкой, а я… я не такая!
— А какая ты? — я рассмеялся, и смех вышел горьким и злым. — Свободная? Просветленная? А по-моему, ты просто испугалась ответственности. Испугалась взрослой любви, которая требует работы, а не бесконечных «пробуждений» с первым встречным психопатом.
— Он не психопат! — вспыхнула она. — Он умный, тонкий человек! Он открыл мне глаза на многое!
— На что? На то, как удобно предавать того, кто тебе верит? На то, как красиво оправдывать свое слабоволие? Поздравляю, ты стала соавтором его убогого манифеста. Настоящая муза цинизма.
Она замолчала, тяжело дыша. Слезы текли ручьями, но в ее глазах появился знакомый огонек. Огонек борьбы.
— А ты? Ты идеальный? Ты никогда не смотрел на других женщин?
— Нет! — крикнул я. — Никогда! Потому что я дал тебе слово! Потому что я любил тебя! А не какую-то там идею тебя в своей голове! Для тебя наши клятвы были просто словами? Просто культурным конструктом?
— А что еще они могут быть? — выкрикнула она в ответ. — Любовь не может длиться вечно! Она либо умирает, либо превращается в привычку! Мы просто выбрали третий путь!
— Какой? Путь взаимного предательства? Извини, я не подписывался на этот «путь». Я подписывался на семью. На верность. На честность. На все те старомодные вещи, которые вы с твоим Касимовым так легко отбросили, как ненужный хлам.
Я отвернулся от нее. Смотреть на нее было невыносимо. Эта ее попытка защитить их «идею» была оскорбительнее, чем сама измена.
— Я не для этого пришел. У меня есть час. Я заберу свои вещи и уйду.
Я направился в спальню. Она бросилась за мной.
— Подожди! Куда ты уйдешь?
— Это не твое дело.
— Мы же муж и жена!
— Нет, Марина. Мы ими не были уже очень давно. Ты просто не считала нужным мне об этом сказать.
Я вошел в спальню. Наша кровать. Большая, широкая, которую мы выбирали так долго, пробуя лечь, пошутив, что это важнее, чем выбор машины. Я потянул руку к шкафу, но она схватила меня за запястье. Ее пальцы были холодными.
— Сергей, не уходи. Давай попробуем все исправить. Я порву с ним. Сегодня же. Мы можем пойти к психологу. Я все сделаю…
Я медленно, но неуклонно освободил свою руку.
— Поздно.
— Почему?! — ее голос взлетел до истеричного визга. — Потому что ты не можешь простить? Потому что твое мужское эго пострадало?
— Нет, — сказал я, открывая дверцу шкафа. — Потому что я тебя презираю.
Она замерла, словно я ударил ее ножом.
— Что?
— Я сказал, что презираю. Не за то, что ты изменила. В конце концов, люди слабы. Я мог бы понять слабость. Я презираю тебя за то, как ты это сделала. За эту грязную, трусливую, самодовольную философию, которую ты, как партийный билет, носила с собой, чтобы не чувствовать себя дерьмом. Ты не просто предала меня. Ты оплевала все, что было между нами. Ты превратила нашу любовь в жалкий эксперимент для какого-то психа. И за это я никогда, ты слышишь, НИКОГДА не смогу тебя уважать. А без уважения нет ничего.
Я вытащил из шкафа первый попавшийся чемодан и бросил его на кровать.
— Теперь, если ты не против, я собираю вещи. Или ты хочешь продолжить этот увлекательный диспут о природе любви?
Она не ответила. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня пустыми, мокрыми глазами. В них не было ни любви, ни ненависти. Только шок. Шок от того, что ее «идея» разбилась о простую, неприкрытую правду. Что ее циничная философия не выдержала столкновения с настоящей, нециничной болью.
Я начал собирать вещи. Механически. Рубашки. Брюки. Носки. Я не смотрел на нее. Я слышал ее прерывистое дыхание. Потом оно сменилось тихими всхлипами. Потом она ушла. Я услышал, как захлопнулась дверь гостиной.
Я продолжил упаковывать. Я взял только самое необходимое. Книги, документы, ноутбук, немного одежды. Все, что напоминало о нас — общие фото, подарки, безделушки — я оставил. Пусть остается здесь, в этом мавзолее нашей лжи.
Через сорок минут чемодан и две коробки были готовы. Я вышел в коридор. Из гостиной доносился приглушенный звук телевизора. Она сидела на диване, отвернувшись к окну, закутавшись в тот самый плед. Ее плечи вздрагивали.
Я надел пальто, поднял чемодан.
— Ключи оставлю на тумбочке, — сказал я в пустоту.
Она не обернулась. Не ответила.
Я открыл дверь и вышел. Замок щелкнул за моей спиной. Окончательно.
Я спустился на лифте, вышел на улицу. День был пасмурным, серым. Я поставил чемодан на тротуар и поймал такси. Когда машина тронулась, я не оглянулся на наш подъезд. Смотреть было не на что. Там осталась лишь оболочка. Призрак. Челoвек, которого я любил, умер. Или, может быть, его никогда и не было. Была лишь удобная проекция, которую я сам и создал.
Такси везло меня через город. Куда? Я не знал. В никуда. Но это было лучше, чем оставаться там, в прошлом. Я смотрел в окно на мелькающие улицы, на людей, спешащих по своим делам. Их жизни казались такими простыми, такими нормальными. А моя была разбита вдребезги.
Но странное дело. Среди обломков я не чувствовал отчаяния. Я чувствовал… освобождение. Горькое, ядовитое, но освобождение. Боль придет позже. Я это знал. Она накроет волной, когда шок пройдет. Но сейчас была лишь пустота. И в этой пустоте было легче дышать, чем в той удушающей атмосфере лжи, в которой я жил все эти месяцы.
Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Я не поднял их на нее. Не унизился до криков и взаимных оскорбений. Я просто ушел. Как взрослый человек. Как свободный человек. Свободный от ее иллюзий. Свободный от необходимости играть роль. Свободный от любви, которая оказалась фальшивкой.
Машина выехала на набережную. Широкая река, серое небо. Я опустил стекло, и в лицо ударил холодный ветер. Он был свежим. Чистым. В нем не было запаха ее духов. Ни ванильных, ни древесных. Ничьих.
Я закрыл глаза. Впереди была бумажная волокита — развод, раздел имущества. Были одинокие ночи и горькие мысли. Была жизнь после. Но сейчас, в этот момент, под свинцовым небом, в такси, везущем меня в неизвестность, я чувствовал лишь одно: я выжил. Я прошел через огонь и не сгорел. Я посмотрел в бездну ее цинизма и не упал в нее.
И это было единственной маленькой победой в проигранной войне. Но своей победой.
Глава 5
Прошел год. Ровно триста шестьдесят пять дней. Не то чтобы я считал. Просто календарь на телефоне безжалостно отсчитывал время, а я смотрел на него с таким же ощущением, с каким смотрят на шрам — уже не больно, но память о ране жива в каждом нервном окончании.
Я жил в съемной однокомнатной квартире на окраине города. Не в том благоустроенном районе, где мы жили с Мариной, а в панельной высотке, где сквозь тонкие стены были слышны ссоры соседей и лай собак. Мне было все равно. Эти стены не были свидетелями нашей лжи. Они были нейтральной территорией. Местом, где можно было зализывать раны.
Развод дался удивительно легко. Слишком легко. После той сцены в квартире Марина не сопротивлялась. Никаких попыток примирения, никаких слезных просьб дать второй шанс. Она подписала все бумаги, которые я принес, молча, глядя куда-то мимо меня. Ее глаза были пусты. Как будто не только наш брак, но и что-то внутри нее сломалось тогда, когда я сказал, что презираю ее. Мы разделили совместно нажитое с холодной, почти бюрократической эффективностью. Она оставила себе квартиру, я забрал свои сбережения и машину. Никаких драм. Никаких сцен. Тихий, безропотный конец.
Первые месяцы были самыми тяжелыми. Не потому, что я тосковал по ней. Я тосковал по привычке. По ритуалу. По запаху кофе по утрам, который я варил на двоих. По вечерним звонкам «ты где?». По ощущению, что ты не один в этом мире, что есть тыл, есть дом. Дом исчез. Осталось лишь жилое помещение, где я ночевал.
Боль пришла, как я и предсказывал. Но это была не острая, режущая боль, а тупая, ноющая, как боль в старом переломе при смене погоды. Она накатывала по ночам, когда я просыпался и тянулся рукой к пустой половине кровати. Она шептала мне на ухо в супермаркете, когда я машинально брал с полки ее любимый йогурт. Она жила в тысяче мелочей, из которых состояла наша жизнь.
Я не пил. Не впадал в депрессию. Я просто существовал. Ходил на работу, выполнял проекты, даже получил повышение. Коллеги говорили, что я стал более собранным, более жестким. Я не спорил. Боль и предательство — лучшие точильные камни для характера. Они снимают все мягкое, нежное, оставляя лишь стальной стержень воли.
Я избегал всего, что могло напомнить о прошлом. Выбросил старую одежду, сменил маршруты, перестал ходить в наши общие кафе. Однажды, проезжая мимо того самого ресторана, я увидел, что он закрыт на ремонт. Вывеску срывали. Я почувствовал не злорадство, а нечто иное — будто стирают последний материальный свидетель того вечера. И мне стало легче.
Примерно через полгода я завел себе собаку. Бездомного щенка, подобранного у метро. Дворняжку с грустными глазами и виляющим хвостом. Я назвал его Бункер. Потому что он был моим бункером от одиночества. Он встречал меня у двери, спал у моих ног, требовал прогулок. Его безоговорочная любовь и зависимость от меня стали тем якорем, который не давал мне окончательно уплыть в пучину самосожаления.
Я почти не думал о Марине. Вернее, думал, но не как о живом человеке, а как о персонаже из старой, плохой книги. Я анализировал наши отношения, ее философию, ее Артема. И приходил к одному и тому же выводу: она была не злодейкой. Она была слабым, запутавшимся человеком, который нашел удобное оправдание своей слабости. И в этом была ее трагедия. Она променяла реальную, хоть и неидеальную любовь, на химеру «свободы», которая на поверку оказалась обыкновенным эгоизмом, приправленным умными словами.
Однажды, листая ленту в социальной сети, я наткнулся на ее профиль. Случайно. Я не блокировал ее, просто удалил из друзей. Ее аватарка была новой. Она одна, на фоне моря. Лицо серьезное, глаза смотрят куда-то вдаль. Она похудела. Выглядела старше. Я пролистал несколько постов. Цитаты каких-то философов, но уже других. Не циничных, а наоборот, о поиске смысла, о внутреннем покое. Никаких упоминаний о личной жизни. Никаких фотографий с Артемом. Ничего.
Мне стало интересно. Что случилось с их «союзом двух свободных личностей»? Я зашел на страницу Касимова. Его профиль был открыт. Последний пост был месяц назад. Он писал о запуске нового проекта, благодарил команду. На фотографии он был в окружении коллег. Умных, улыбающихся лиц. Никакой Марины. Никаких намеков на личную жизнь. Как будто ее и не было.
Я закрыл браузер. Мне было все равно. Их история закончилась для меня в тот момент, когда я ушел из квартиры. Все, что происходило потом, было уже не моим делом.
Но судьба, как это часто бывает, решила преподнести мне последний акт этой драмы. Осенью мой друг детства, Женя, женился. Я был на его свадьбе. Сидел за столом, пил шампанское, улыбался, делал вид, что мне весело. И вот, во время танцев, я увидел ее.
Она стояла у бара, одна. В темном, строгом платье. В руке — бокал с белым вином. Она смотрела на танцующих, но взгляд ее был отсутствующим. Мы заметили друг друга одновременно. Взгляды встретились, замкнули электрическую цепь из прошлого. Она не испугалась. Не отвернулась. Просто смотрела. И я смотрел.
Она кивнула, едва заметно. Приглашение? Просьба? Я не знал. Но я понял, что если сейчас не подойду, этот призрак будет преследовать меня вечно. Нужно было поставить точку.
Я поднялся и пошел к ней. Каждый шаг отдавался в висках. Я чувствовал на себе взгляды общих знакомых. Все знали нашу историю. Все ждали продолжения.
— Марина, — сказал я, останавливаясь перед ней.
— Сергей, — ее голос был тихим, но твердым. — Я не знала, что ты будешь.
— Я друг Жени.
— Я подруга невесты.
Неловкая пауза. Музыка играла какую-то медленную, чувственную композицию. Ирония была густой, как сироп.
— Как ты? — спросила она, наконец.
— Живу. Работаю. — я помедлил. — А ты?
— Так же. Работаю.
Еще пауза. Мы стояли, как два корабля, потерпевших крушение и встретившихся в открытом море. У обоих за спиной были обломки.
— Я видела, ты собаку завел, — сказала она неожиданно. — Милый.
— Спасибо.
Значит, она все же заглядывала в мой профиль. Интересовалась. Мне от этого стало не по себе.
— Марина, — я решил быть прямым. — Зачем мы этот разговор ведем? Что мы можем сказать друг другу после всего?
Она опустила глаза, покрутила основание бокала в пальцах.
— Я хотела извиниться.
— Ты уже извинялась. Много раз.
— Не так. Не по телефону. Не в слезах. Я хотела извиниться трезво. Осознанно. За все.
Она подняла на меня глаза. В них не было ни слез, ни мольбы. Только усталость и какая-то странная, горькая ясность.
— Ты был прав. Насчет всего. Насчет философии. Насчет трусости. Насчет… всего. Я носилась с этими идеями, как с писаной торбой, а на деле я просто боялась. Боялась ответственности. Боялась, что наша любовь превратится в рутину. А в итоге я разрушила все одним махом. И не построила ничего.
Я молчал. Позволял ей говорить. Это было нужно ей. И, как ни странно, мне.
— Мы с Артемом… — она качнула головой, — это была ошибка. С самого начала. Ты знаешь, чем все закончилось?
Я покачал головой.
— Он написал новую статью. О том, что привязанность — это форма рабства. И что истинно свободная личность должна уметь отпускать. И отпустил. Без сожалений. Как экспериментальный образец, выполнивший свою задачу.
Я почувствовал, как сжались кулаки. Даже сейчас, спустя год, этот человек вызывал во мне ярость.
— А ты? — спросил я. — Ты что, была его экспериментальным образцом?
— В каком-то смысле, да, — горько улыбнулась она. — Я была его музой, пока это было ему интересно. Пока я была замужем, пока был риск, пока была интрига. Как только я стала свободной, как только предложила ему быть вместе открыто… я стала скучной. Очередной женщиной, требующей его внимания. А его философия не допускала такого.
Я смотрел на нее и вдруг понял, что не испытываю ни злорадства, ни торжества. Мне было ее жаль. Искренне жаль. Она попала в капкан, который расставила сама же.
— Я не оправдываюсь, — продолжила она. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Я все поняла. Поздно, конечно. Слишком поздно. Но поняла. Все эти умные слова, вся эта философия… это просто пыль в глаза. Самому себе в первую очередь. Настоящее… оно простое. Оно в верности. В доверии. В том, чтобы вместе смотреть сериалы и ругаться из-за немытой посуды. А я… я променяла это на пыль.
Она допила вино и поставила бокал на стойку.
— Я не прошу прощения. Я знаю, что ты не простишь. И не должен. Я просто хотела сказать, что ты был прав. И что я сожалею. Не о том, что потеряла тебя. О том, что разрушила то, что у нас было. Это была большая ценность. А я ее не оценила.
Она посмотрела на меня в последний раз. Глубоко, пронзительно. Как будто фотографируя на память.
— Будь счастлив, Сергей. Ты заслуживаешь этого.
И она развернулась и ушла. Растворилась в толпе гостей. Я больше не видел ее в тот вечер.
Я стоял у бара, и в голове у меня звучали ее слова. «Ты был прав». «Я сожалею». Я ждал этих слов год. Думал, что если услышу их, то испытаю удовлетворение. Ощущение справедливости. Но не испытал ничего. Ничего, кроме легкой грусти и ощущения окончательной, бесповоротной завершенности.
Она признала свою ошибку. Ее философия рухнула, не выдержав проверки реальностью. Она получила по заслугам. Казалось бы, я должен был торжествовать. Но я не мог. Потому что ее поражение не было моей победой. Мы оба проиграли. Каждый по-своему.
Я вышел из ресторана на улицу. Была поздняя осень. Дуло холодным ветром, срывало последние листья с деревьев. Я закурил. Бросил курить год назад, но сейчас снова почувствовал вкус табака. Он был горьким, как правда.
Я понял, что прощаю ее. Не потому, что она извинилась. А потому, что перестал о ней думать. Потому что ее образ перестал быть раной и стал просто воспоминанием. Неприятным, но не смертельным. Я прощал ее, потому что иначе не смог бы двигаться дальше. Ненависть и обида — слишком тяжелый груз.
Я потушил сигарету и пошел к своей машине. Мне нужно было домой. К Бункеру. К моей новой, одинокой, но честной жизни. Завтра была суббота. Я планировал поехать за город, побродить по лесу. Один. Но уже не от одиночества, а по желанию.
Я сел в машину, завел двигатель. По радио играла какая-то старая песня. Я не стал ее переключать. Я смотрел на темную улицу, на огни фонарей, отражающиеся в лужах. И впервые за долгое время я почувствовал не пустоту, а покой. Тот самый покой, который наступает после бури, когда ветер стихает и на небе появляются звезды. Их свет холодный и далекий, но он настоящий.
Я тронулся с места и поехал. Не оглядываясь. Потому что смотреть было не на что. Прошлое осталось там, позади, в свете свадебных огней, в словах раскаяния, в пепле сгоревшей любви. А впереди была дорога. Длинная, неизвестная, но моя. Только моя.
И это было достаточно. Больше чем достаточно. Это было все, что у меня осталось. И это было все, что мне было нужно.