— Мам, я на выходных приеду? Мне с тобой нужно поговорить.
Голос Антонины звучал как-то непривычно робко, с легкой ноткой тревоги, которая немедленно кольнула Елизавету Павловну в самое сердце. Она замерла, прижимая телефон к уху.
— Тонь, приезжай, конечно. Тем более, мне с тобой тоже нужно… поговорить.
Елизавета Павловна не ждала хороших новостей. Хорошие новости — они как птицы: прилетают внезапно, радуют своим присутствием и спешат поделиться вестью, пока она свежа. А вот плохие новости… Плохие новости любят тянуть, готовить почву, и лучше всего — лицом к лицу. Неужели что-то с учебой? Елизавета Павловна вложила столько сил, столько надежд, чтобы ее единственная Антонина поступила на бюджет, чтобы жизнь у девочки сложилась получше, чем у нее самой. Только не это, Господи!
Ну, пусть приезжает. Тем более, что и у самой Елизаветы есть для дочки новость. Новость, которую еще каких-то десять лет назад Антонина встретила бы визгами и прыжками до потолка. А сейчас… когда дочка уже совсем большая, самостоятельная, с собственными взглядами на жизнь… Елизавета Павловна вздохнула. Она понятия не имела, как преподнести дочери эту новость, чтобы та не испугалась. Беременность, когда тебе под сорок — это ведь не шутки. К какому разряду отнести эту весть: к хорошему или к плохому?
Гадать было бессмысленно. Оставалось лишь ждать.
Елизавета Павловна принялась готовиться к приезду Антонины. Что любит ее дочка? Конечно, мамины котлетки. И пюре — пышное, сливочное. Из погреба достала засолочки — хрустящие, ароматные. А вот варенье из облепихи — это уже для себя, для души, но и Тоньке наверняка придется по вкусу. И, конечно, огурчики. Целую трехлитровую банку — рассольчика ей хотелось все время, уж очень помогал он с утренней тошнотой.
В доме тоже навела порядок. От пыли вытерла всё, пол вымыла. На столе расстелила новую, ярко-голубую скатерть. Лежала она в шкафу столько лет, ждала особенного случая. И вот он, этот случай. А еще — настоечка из черноплодной рябины. Самой ей уже нельзя, но вдруг дочке захочется выпить после ее новости? Чтобы успокоиться, или наоборот — порадоваться.
Елизавета Павловна сидела у окна, рассеянно глядя на улицу. Часы на стене показывали, что автобус из города уже должен был прийти. Вот-вот скрипнет калитка, и появится ее Тонька. Она снова и снова прокручивала в голове слова. Как начать? Как сказать? «У тебя будет братишка» — от таких слов можно и заикой остаться. А как заходить издалека? Она такого никогда не слышала.
Вдруг скрипнула калитка. Елизавета Павловна вздрогнула, отвлекаясь от своих мыслей. Она бросилась во двор, сердце колотилось от волнения и радости. У самого крыльца она крепко обняла дочку, не желая отпускать. Целый месяц ее не видела, как же соскучилась!
— Исхудала-то как! — причитала, вглядываясь в лицо Антонины. — Худая совсем стала!
— Да брось, мам, я наоборот поправилась! — рассмеялась Антонина, но в глазах ее все равно читалась какая-то неуверенность.
— Где же поправилась — одна кожа да кости. А ну быстро за стол, сейчас будем исправлять. Кушай, доченька, кушай. Компотика вишневого налью — вкусный, как ты любишь. Или знаешь, может, настоечки налить, чуть-чуть, для аппетита?
— Нет-нет, мама, не надо настоечку. Я лучше вон, компотик.
Антонина села за стол и принялась уплетать мамины угощения за обе щеки. Елизавета Павловна сидела напротив, с нежностью глядя на дочь. Много ли надо для материнского счастья, когда ребенок рядом и сыт?
— Мам, а ты чего не кушаешь? — подмигнула Антонина. — Остынет же всё!
— Я пока тебе готовила, там кусочек, здесь кусочек перехватила, уже как будто сытая. Я вон, лучше, рассольчика от огурцов попью.
— О, и мне налей немного!
Елизавета Павловна налила рассола себе и дочери. Сидели они напротив друг друга, стаканы с солоноватой, прохладной жидкостью в руках, и молчали. Тишина казалась оглушительной, наполненной несказанным.
— Ну, мам, о чём ты со мной хотела поговорить? — первой нарушила молчание Антонина. Она выжидающе смотрела на мать, её зелёные, мамины глаза казались сейчас особенно большими и серьёзными.
— А… поговорить? — Елизавета Павловна почувствовала, как нарастает паника. Она так долго готовилась, продумывала каждое слово, а теперь растерялась. — Да-да… Ты скажи, учёба как у тебя? Всё тебе там нравится?
Лицо Антонины вытянулось. Она медленно опустила стакан на стол.
— То есть, ты меня звала, чтобы спросить у меня, как учёба? — её голос звучал с ноткой недоверия, граничащего с обидой. Мать покраснела, чувствуя себя виноватой. Она не знала, как начать, как перейти к главному, но тут дочь быстро привела её в чувство, взяв разговор в свои руки.
— Ну раз ты всё, тогда держи мою новость: мама, я беременна!
Стакан с рассолом, который держала Елизавета Павловна, чудом не полетел на пол. Она лишь крепко сжала его, ногти впились в стекло. Её рот открылся от изумления. Беременна? Ей только-только стукнуло восемнадцать, но всё равно… Беременна! Елизавета Павловна на мгновение забыла, что сама хотела поделиться с дочкой аналогичной новостью.
— Беременна? — её голос сорвался. — Тебе сколько лет, красавица? Молодая совсем! Беременна она! О чем ты вообще думаешь? — Елизавета Павловна была в бешенстве, и нисколько не скрывала этого от дочери. Ярость захлестнула её, вытеснив всё остальное.
— Мам, уже восемнадцать, — тихо, но твёрдо ответила Антонина. — И вообще это желанный ребёнок. Я же тебе говорила про Мишу, своего парня. Неужели не было понятно, что к этому шло?
— Понятно было? — мать усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Да я думала вы просто ходите, за ручки держитесь? Кто же знал, что вы уже… того… Предохраняться надо было, доченька!
— Да мы предохранялись. Иногда, — виновато пробормотала Антонина, опустив глаза. — Да вот, всё равно…
Елизавета Павловна тяжело вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — Эх, дочка, я вот даже не знаю теперь, что делать. А как же учёба? Как же все твои планы?
— Да успокойся ты, мама, — Антонина подняла голову, в её глазах блеснула решимость. — Возьму академический. Снимем с Мишаней квартиру. Он на работу устроится. Ну, родители его помогут. Ты тоже, я знаю, меня не бросишь. А там, глядишь, тебе на воспитание привезу внучка. Или внучку.
И тут Елизавета Павловна вспомнила. Вспомнила, что у неё для дочки тоже новость есть. Но как теперь её подать, чтобы не так комично выглядело? Только что она отчитала дочь за её «безрассудство», а теперь самой нужно признаться в том же самом. Как?
— А у тебя что за новость, мама? — Антонина, почувствовав замешательство матери.
Вместо ответа Елизавета Павловна взяла банку с огурцами и выпила рассол залпом.
— Да ладно? — Антонина обо всём догадалась без слов. — Но как, мама? От кого? Ты же так давно ни с кем не встречалась?
— Ну почему, ни с кем? — Елизавета Павловна покраснела, словно совершила что-то постыдное. — Помнишь, я тебе рассказывала по телефону… про Артура.
— Да ладно?! От этого? От зека, что ли? — Антонина вскочила из-за стола.
— Тоня, не называй его так! — строго пригрозила мать.
— А как его ещё называть? Зек он и в Африке зек! И что теперь? Аборт будешь делать?
— Какой аборт? Ты что такое говоришь? Ты же всегда хотела братика или сестричку!
— Когда это было, мама? Тем более… от этого. Ты меня, мама, конечно, шокировала!
— Ну что тебе не нравится в Артуре? — Елизавета Павловна попыталась оправдаться. — Ну да, он сидел. Но ведь это всё в прошлом. Зачем ставить клеймо на человеке?
— Он хотя бы замуж тебя зовёт? Или он опять… туда собирается? — Антонина не унималась.
— Что ты такое говоришь, Тоня? Насчёт замужества… Там всё сложновато… Чтобы меня замуж позвать, ему прежде развестись надо.
— Так он ещё и женат! Поздравляю, мама, ты ещё и чья-то любовница!
— Да нет же! Всё не так! — Елизавета Павловна почти кричала. — Он пока сидел, его жена с другим жила, с другом его. Хотя, какой он друг после этого?
— Мама, мне эти ваши мыльные оперы вообще неинтересны, — Антонина махнула рукой. — Я уже сказала — я против. И чтобы ты с ним жила, а тем более от него рожала!
— Так, значит, доченька? — Елизавета Павловна скрестила руки на груди. — В таком случае я тоже против, чтобы вы ребёнка заводили! Повзрослеешь, ума наберёшься, потом рожай!
— Ах так? В таком случае справимся без тебя! Родители Миши, я уверена, поддержат нас, не то, что ты!
— Ну и иди, раз такая самостоятельная! Только потом ко мне плакаться не приходи!
— Кто ещё кому плакаться будет! Посмотрим!
— И посмотрим!
Антонина топнула ногой и, не сказав больше ни слова, выскочила из дома матери. Елизавета Павловна подошла к окну и смотрела вслед удаляющейся фигуре дочери. Она видела, как та сгорбилась, как тяжело опустила плечи. Одна половина её души кричала: «Беги за ней! Проси прощения! Скажи, что любишь!». Но другая, более упрямая и, как ей казалось, мудрая, подсказывала: «Не смей! Пусть идёт! Умна, самостоятельна, пусть сама разбирается».
Дочь ушла. И в тишине дома, где ещё недавно звучали гневные слова и обиженные вздохи, образовалась какая-то необъяснимая, звенящая пустота.
***
Прошло время. Они не звонили друг другу, не общались. Жизнь шла своим чередом, каждая своим путём. У Елизаветы Павловны родился мальчик — тот самый братишка, о котором Антонина мечтала в детстве. Назвали его Павлом, в честь деда. А у Антонины родилась дочка. Назвали Лизой. Мише нравилось это имя, хотя Антонина и была против.
Каждая жила своей жизнью, слышали друг о друге от общих знакомых, но сами не общались. И вот, в один из дней, когда Елизавета Павловна спокойно укладывала спать своего сыночка, в её доме раздался стук в дверь. Было уже довольно поздно, и Лиза не ждала гостей. Она подошла к двери, прислушалась. А вдруг показалось? Для уверенности она медленно повернула ключ в замке, открыла дверь и застыла, как вкопанная. На пороге стояла её дочь Антонина с малышом на руках.
— Впустишь? — спросила она, её голос звучал устало, но без прежней обиды. — На улице дождь собирается.
Елизавета Павловна взглянула на небо — действительно, хмурые тучи сгущались, обещая прохладу и сырость. Отчего не пустить? Мать молча отступила в сторону, пропуская дочь. Тут же поставила чайник. Малышка на руках Антонины сладко спала, уткнувшись носом в плечо матери. Сыночек Елизаветы тоже крепко спал в своей кроватке в комнате, убаюканный вечерней тишиной.
— А где твой… мужчина? — тут же спросила Антонина, оглядываясь по сторонам.
— Ушёл. И скатертью дорога, — Елизавета Павловна тяжело вздохнула. — Права ты была, дочка. Воровать начал. И ладно бы у кого-то. У меня начал. Я пригрозила ему полицией, сказала, что есть время исправиться. — Елизавета Павловна тут же переключилась, почувствовав, что сейчас не время для грустных воспоминаний. — У тебя что? Как Мишаня поживает?
— Неплохо. Наверное. Если честно, я не знаю. Мы больше не живём вместе.
— Вот козлина… Ой, прости. Вырвалось.
— Ничего. Я тоже ему так сказала…
— А он-то тебе чем не угодил?
— Да там не столько он, сколько родители его.
— Чего? Родители? Ты же так их хвалила. Души в них не чаяла. Помогают, говорила.
— Да ну их… вместе с их помощью, — Антонина горько усмехнулась. — Свекровь вообще жизни не давала. Относилась ко мне, как к последней… Короче, не хочу вспоминать даже.
— И не надо, дочка. Что теперь? Будешь ждать, когда приползёт с извинениями?
— Не приползёт. Я так сильно их пропылесосила, и его, и мать его, что теперь всё. Позвонит, чтобы развестись, и только. Но я не жалею. Всё, что сказала, ещё раз повторю.
— Вся в меня! — ухмыльнулась Елизавета Павловна, глядя на решительность дочери.
— А то! — улыбнулась Антонина, и в её глазах мелькнул тот же огонёк, что и у матери.
— Ну что? Будем вместе жить, поживать, как в сказке «Теремок». Я и твой братик, ты и моя внучка. Кстати, знакомься.
— Успеем ещё познакомиться. У нас ещё столько времени впереди. А сейчас давай чай попьём. Мне тебе столько всего рассказать надо.
И они сели пить чай, как в старые добрые времена. Потому что дочь с матерью разлучить очень сложно. Поссорить на время — пожалуйста. Разлучить навсегда — почти невозможно.
Благодарю за внимание ❤️