Глава 21. УЧИЛКА.
Ей около 40, может чуточку меньше. Рыжие волосы, резкий взгляд, прощупывающий неприятный взор, блуждающий, но в тоже время цепляющийся своей колкостью. Сверлящий пространство, как будто выцепляющий кого-то, словно полицай глядит на нас та, кого пришёл представлять директор школы в качестве нового преподавателя по предмету геометрии, появившемуся в этом году, в тоже время, в попытке заткнуть образовавшуюся брешь исполняющей роли классного руководителя для тех, кто теперь смеялись над любым проявлением некой попытки показаться угрожающей. Так и было, вместе с этой пропагандой насильственного приветствия и последующей демонстрацией тотального неумения выстраивать хоть какие-то мосты соединив эти уже давно оторвавшиеся от чего-то большого, а самое главное, также, начавших отрываться и начавшие удаляться друг от друга, колючие, холодные острова большого айсберга, устремившиеся кто куда в зависимости от направления попавшего под влияния ветра, в последствии растаявшие, растворившиеся в огромном океане жизни, новых для неё учеников. Совершенно диких и, по сути, никому не нужных в будущем как личности подростков. Судьбы сидящих перед ней вполне ясны ей, потому что туманны, но тут они хозяева, а этого она не поняла. Поскольку теперь именно она вошла в систему правил, устроенных давно отсутствующей дисциплиной и порядком сотрясающем не только эту школу, но и всю большую страну, в которой эта школа находилась, расположившейся где-то на задворках вселенной. Давно не было никаких авторитетов, никаких примеров, всё в прошлом, больше нет ничего. Чем жили пионеры прошлых лет, охваченные силой мотивации тех, кто действительно создавал этот теперь угасающий мир. Но и последнюю возможность удержать хоть какое-то внимание на своём предмете учащихся завоевали те учителя, которые умели дружить, внимая к нуждам учащихся снисхождением реагируя на всё когда-то категорически недопустимое, действительно понимая, что не могут ничего сделать большего для них, чем позволить закончить эту школу. Проявляющих настоящую строгость только тогда, когда это действительно было необходимо, главным образом, тем к кому эта строгость была адресована. Были ещё тогда учителя, люди сердцем, на уроки, к которым ученики ходили как к друзьям, просто из-за уважения к их позиции, хоть и идущих на уступки, но всегда по-настоящему помогающих будущим, бездарностям получить несчастную оценку. На их уроки никто не опаздывал, в классе была тишина, а если кто мешал, сам класс не поощрял этого. Но, конечно, о серьёзной учёбе и достижении в ней каких-то нужных кому-то для чего-то результатов речи не шло.
С чего началось изгнание этой невежды классом, в котором тогда учился Арджуно, мы уже поняли, а как это произошло мы ещё не знаем. Как вообще возможно изгнать того, кто призван некими высшими силами быть учителем, а лучше сказать, представителем системы укрощения, где точно судьбу таких, как она, в частности быть или не быть должны решать совсем другие обстоятельства нежели те, что могут проявиться там, в той среде, куда она с такой уверенностью в себе зашла и которой должна была повелевать, перепутав правда местами что-то в своей голове. Ну что же. Вот вам и субъект, взрослый, пришёл учить предмету через презрение и страхи, через угрозы и истерики, пытаясь стать всем новоиспечённым начальником. Глупая особа, ничего не поняла в жизни. Так как в жизни своей ничего не видела, кроме строгих родителей, мамаши, требующей повиновения и делать всё именно так, как нужно мамаше, папаша – молчун и тихий алкоголик, давно сошедший с ума обезволенный и обессиленный вечным упрёками в немощи. Обращение, к которому не выше смысла ора, крика: «пошёл вон, не твоё дело, как мне с дочерью разговаривать». И вся эта милая обстановка, за дверью приятной наружности, квартиры с прозрачными и чистыми окнами, кристальным порядком, но без кислорода внутри. Рассказы всем и вся старушкам на площадке и коллегам на работе об успехах дочери мамашей, хвастовство красным дипломом. Потом институт и снова диплом, - «гордость и краса, умничка», говорили ей старушки. А мальчишек она не любила. Не водила их домой, не стояла у подъезда провожаемая ими, когда пора цвести настала, ведь мамаша запрещала ей всё чего самой ей так хотелось. А профессия, а что профессия, разве это она её выбрала? Нет, мамаша в люди вывела её, работая и находясь вне дома до сизого пота топча полы и коридоры, просиживая с такими же всё время, не видя и не зная, кого она там родила. Лобзая руки начальства, всё хлопотала по обстоятельствам не касающихся самой, заискивала и ничего не просила взамен, ведь знать Юлию Анатольевну лично, озадаченной главным образом только тем, сколько можно сэкономить на всём, и при любой возможности лишавшую полноценного заработка своих подчинённых, применяя разные хитрости в учёте рабочего времени, любительницы обременить всех сверхурочно без оплаты. Кичившейся личными показателями, на тот счёт, сколько могла сэкономить для своего кармана всеми тихо ненавистная директор. А ведь, пить с ней чай, могли не все, а только особо приближённые, или сказать вернее: особо приблизившиеся, да ещё и в прикуску с конфетой, взятой прямо из рук, да и прямо в кабинете у Юлии Анатольевны – это явный признак принадлежности к высшему слою в бурде, которую почитала за жизнь успешной и состоявшейся, сделавшей себя самой отвратительной мамашей, той самой теперь прыскающей пренебрежением в сторону своих новых подопечных училки. И вот, мы видим эту несчастную, со взглядом ненависти смотрящую на всё вокруг, и кислая мина её отвращает от знаний, и уж точно нельзя допустить, чтобы такое чудо задержалось тут надолго. Посовещавшись в туалете, выкурив пару сигарет, отчаянные головы постановили: устроить физически негласный террор, идущий от этой уже проклятой особы.
Никто не знал, как будет сегодня, о том, что должно будет произойти, были в курсе только несколько человек, а те, о чём договорились, решили, что так будет теперь всегда пока она не сдастся. Я же я лишь расскажу о нескольких эпизодах, не углубляясь и не вознося тут романтику хулиганского апломба, не в этом суть. Суть лишь в том, что перед началом урока, все стоят в коридоре и никто не заходит в кабинет, просто не могут туда зайти, ибо правило теперь такое: дверь закрыта на ключ, и зайти туда можно только перед самым звонком после того, как дверь откроет она, та самая, кто появилась сейчас из-за угла поворота в коридоре, не здороваясь подходит к дверям пылая напряжением, вставляет ключ, но что же это? – раз, другой, что-то не идёт ключик, ещё разок, не поворачивается внутри. Призывает силы стоящих тут же рядом, из тех парней, на кого зыркает искрами вечно. Никто не шевельнулся. Все просто стоят и как бы удивлённо непонимающе глядят на неё. Парируя всё тем, что не мастера разгадывать такие вот загадки, с ключами и механизмами замков. Ну что ж, краснеет наша дама, упорствует, колотит дверь, пытается понять, чего же тут такое, почему она не открывается. В рядах, стоящих в коридоре наслаждение. И вот звонок звучит, всё замирает, а урок всё не идёт. Так было часто, монетка вдруг попала внутрь замка. Какие-то, наверное, плохие ребята так шутят, ну что ж – сочувствуем. Ехидничает мальчик Ка. А он затейник ещё тот. Однажды, заранее, за несколько минут, теперь уже не запирающей свой класс невежды, позволяя всем войти и подготовиться на перемене, до начала урока. Вот так однажды мальчик Ка и подготовился заранее, с соратниками по клубу булинга рыжей бестии. Подложил в шкаф, расположенный в самом дальнем и труднодоступном углу кабинета, кассетный магнитофон, спрятав его за каким-то учебным имуществом, так, чтобы обнаружить его не было никакой возможности. При этом, заранее записав музыку сектора газа с продолжительной паузой, которая позволяла бы после нажатия на кнопку запуска на кассетном магнитофоне, прокурить плёнку минут пятнадцать в тишине, чтобы позволить уроку начаться, так, чтобы все бы уже отвлеклись на задания. И вот, в какой-то момент, словно по волшебству из самого дальнего шкафа, как ты, я думаю уже догадался, добрый человек, за орала музыка популярной в те времена рок группы «СЕКТОР ГАЗА». В общем урок снова был сорван. Вот такими и подобными таким вещам класс доконал эту невежественную особу, пустив её в расход. Но есть и грустная и даже очень печальная мораль такого запустения. Вообще, нужно сказать, Арджуно уже тогда, не смотря на действительное желание потворствовать подобным экзекуциям той училки, испытывал разочарование от тупости происходящего вообще. В то время он ощущал, что время словно утекало сквозь пальцы. Тратилось на что-то и без того пустое, и теперь ещё более пустое с появлением нового погонщика в классе. Так как любое расслабление, пусть даже в порядке невинной шалости, или даже вычурно хулиганского поступка всегда ведёт к укоренению неправильного взгляда на саму суть взгляда на истину. Обогащая твоё понимание таким осознанием, в котором ты прав, а остальные нет. А это уже болезнь, расстройство, в котором отыскать смыслы руководствующих начал к необходимости соблюдению порядка невозможно, так как всё становится едино в таком отождествлении, что ведёт к отрицанию свойства решать подобные ситуации умом, сделав правильный выбор. А выбор и тут был, и вряд ли та женщина хотела плохого кому-либо. И вряд ли она смогла бы куму-то сделать плохо, просто все устали, запутались и не примирились вовремя. Ученики в силу своей молодости учитель в силу своей нерешительности внушённой её мамашей. Закончилась эта трагедия однажды таким же фарсом, а ликующие от радости ученики, узнавшие о том, что урок даже и не начнётся, поскольку сама учительница не придёт сегодня и уже не придёт никогда в этот класс сочли за личную победу. Начав бесноваться в кабинете, словно обезумевшее племя, забыв, где находится, упоённые ощущением безоговорочной победы, словно присвоив себе всё вокруг, превратило класс в свою игровую комнату. Начав рыскать по шкафам, доставать всё их содержимое, открывать коробки с разными ученическими наборами, которых мы никогда почему-то на уроках не видели. Это были наборы для рукоделия для мальчиков, и для девочек. Ученические цветные альбомы по географии и какие-то цветные справочники, пробирки для химических опытов, разные приборы. Много интересно было в этих шкафчиках. Бесившись, кто-то сломал доску для счётов опрокинув на неё свой тяжёлый портфель, кто-то на доске написал матерное слово. А кто-то и вовсе просто-напросто закурил сигарету прямо в классе. Дверь в класс была заперта изнутри, превратившимися в банду подростками, внутрь никого не пускали, даже пытающихся угомонить беснующихся в классе пришедших наводить порядок уборщиц, стучавших в дверь кулаком, но не добившись ничего затихшими. И вот, теперь, посмотрите на этот класс, вот к чему всегда приводит общее незнание, неумение, нежелание. Когда никому из участников той трагедии не хватило образования постичь мирную жизнь, без искажений и наносов обид, обычного понимания, просто делать каждому свою работу, чтобы заниматься своим делом. Конечно, за нанесённый ущерб кабинету, пришлось расплатиться собственными руками, наведя там идеальный порядок, по просьбе директора. Но, ни одна душа не пострадала, кроме самолюбия той изгнанной новыми учениками новой учительницы геометрии. И казалась, она будет мстить. Должна будет месить. Когда придёт время задавать первый в жизни экзамен по геометрии и первый в жизни экзамен вообще для учеников-погромщиков. Не смотря на привычное в этом ключе подозрение, геометрию Арджуно сдал хорошо, чем особенно отличился перед одноклассниками, одним из первых смело шагнув в кабинет, где проводился первый в его жизни экзаменационный зачёт, с комиссией. В составе которой его присутствовала именно та, некогда изгнанная не без его участия учительница. И что больше всего ему в этом процессе запомнилось, так это само отношение этой учительницы, словно переменившейся, ставшей учтивой и даже несколько доброй. Задававшей вопросы касательно выпавшей в билете Арджуно теоремы вопросы, на которые Арджуно без особого труда ответил правильно и за что удостоился приятной отметки. На этом учёба в восьмом классе была окончена. А мы движемся дальше. И в следующей главе окажемся уже в конце 11-го класса, перескочив всё текущее и идущее после, так как особо там останавливаться не на чем.