Аннотация пугающе патетическая: "Байтов удивительный, ни на кого не похожий прозаик...", но тем интереснее.
Неожиданное и красивое видение тяжело раненого легионера; нелепый торжественный ритуал зачарования воды текстом; огромная семья с аристократическим высокомерием и странной магией слова.
"...любой сон есть опыт смерти".
Переполненный тревогой монолог о страхе, молитве, смерти и воле, переходящий в шизофренический кошмар.
"Ливень монотонно падал, но, кажется, начал терять силу. Прошло пятнадцать минут. Потом полчаса. Поляна дымилась и уже еле-еле шуршала под редкими каплями. Где-то выглянуло солнце и по верхам тумана скользнуло желтизной".
Попытка разобраться в записях, обнаруженных на убитом; бредовый дорожный трип и совсем уж абсурдистский, за счёт переполненности говором, поход за клюквой.
"И тогда я сел и уже без малейшего затруднения, наоборот: с замечательным облегчением - быстро написал этот рассказ".
Странная, но впечатляющая притча об игумене и страннике; философский спор бродяг по железной дороге.
"Вот точно так же действует и город: он гладко, без трения, ложится в любой ландшафт, а после озаряет его изнутри Солнцем".
Заклятие на крошащемся бетоне забытой платформы, удерживающее от страшной войны.
Ещё одна притча, больше напоминающая буддистскую, и восточная сказка о капризной невесте; изящное доведение до абсурда символичности шахматных правил.
"Серые клочья облаков пролетали в жёлтой полосе заката к океану. Сумерки быстро сгущались. Конец сентября, равноденствие прошло".
Новелла о спящей кошке Шредингера, удивительно срезонировавшая с недавно прочитанной книгой Александра Секацкого.
"...рефлексия убивает нас лишь вследствие того, что она разрывна. Мы не можем обеспечить неотступного, внимательного слежения за собой, мы отвлекаемся на разные другие мысли, сигналы. Но если б, допустим, человек включился в бдительное самосознание раз и навсегда, то и момент смерти прошёл бы для него как виртуальный: его волновая функция не нашла бы лазейки, где бы ей коллапсировать".
Привязавшийся на философском симпозиуме к признанной звезде хмурый коллега, диалог на экзамене.
"городишко вроде Риги".
Эпитафия нефти, зыбкий дематериализующийся человек, имена кораблей, возвращение в детство.
Вызвавшая личный эмоциональный отклик новелла о возвращении через полтора десятка лет в недосданное студенчество.
Дневник напоминающего о лукасовской вселенной старца, Павич, Кастанеда и сновидения с возвращением к первому рассказу сборника.
"...сидим, листаем этот дневник, разговариваем. Время от времени выпиваем. Сны нам снятся намного более интересные, отчётливые".
Рассуждения о погребении еретиков и силе духа, слишком сложная для меня шутка о клетчатом суслике (отсылающая, похоже, к новелле о страннике, повторявшем слова).
Хармсовская история Сергея и медведя, пародия на житие и чудо с крокодилом.
Снова бредовая история с речным чудовищем.
"...был интеллигентом в российском (и единственном) смысле этого слова: он был атеистом-идеалистом, он верил в добро и в творческие силы освобождённого человечества".
Эссе о детской смертности и сотворении мира из пустоты; беседа двух безумцев о пропавшем без вести третьем.
Поэтичная фантастика об актёрском гении и искусственной реальности; история русских авиаторов в Гражданскую и особенности психики лётчиков с "красной" точки зрения.
"Когда же человек остаётся один в воздухе, его жизнь, смерть, всё восприятие мира - зависит только от его личности. Происходит разрыв с обществом: общественная мораль, общественное мнение, всякие нормы - всё пропадает".
Избыточно многословное витиеватое обращение к читателю, больше похожее на издевку; ещё одна невнятная фантастика.
Понравилось. Большинство рассказов вычурны и многозначительны (зачастую ложно), многие производят впечатление, что автор и сам не знает, как их закончить, некоторые видятся бессмысленно переусложнёнными, абсурдистские проявления воспринимаю скептично, но всем этим многоцветьем формируется общее впечатление глубины и обилия смыслов, а отдельные, попадающие в пандан собственным чувствам и воспоминаниям, ещё и восхищают