Свекровь сидит на качелях во дворе.
Раскачивается.
И кричит молитвы.
— Господи помилуй! Спаси меня от ведьмы! Защити от порчи!
Вечер. Девять часов. Окна открыты. Весь двор слышит.
Соседи выглядывают. Переглядываются. Молчат.
Я стою у окна. Смотрю.
Мужа рядом нет. Он на работе.
Свекровь качается. Кричит молитвы. Смотрит на наши окна.
На меня.
Два года назад ей стукнуло восемьдесят семь.
И она решила, что я делаю на неё поклады.
Что я ведьма. Которая хочет её смерти.
До этого мы двадцать лет жили совершенно спокойно.
Не то чтобы нежно. Просто не пересекались.
Здравствуйте-до свидания. Праздники вместе. Вежливость.
Двадцать лет мира.
А потом одна фраза изменила всё.
За окном октябрь две тысячи двадцать пятого года. Мне сорок пять лет. Мужу сорок восемь. Свекрови восемьдесят девять.
Мы живём в одном доме. Двухподъездный. Мы в одном подъезде. Она в другом.
Удобно. Рядом, но отдельно.
Двадцать лет это работало идеально.
Свекровь самостоятельная. Здоровая. Активная. Огород. Церковь. Подруги.
Я работаю. Дом. Семья. Дети выросли, разъехались.
Мы виделись редко. По праздникам. Иногда я приносила ей продукты. Она благодарила. Вежливо.
Без близости. Но и без конфликтов.
Идеальные отношения свекрови и невестки.
До июля две тысячи двадцать третьего года.
Той ночью я проснулась от стука в дверь.
Три часа ночи. Стук громкий. Настойчивый.
Муж вскочил:
— Кто там?
Открыл дверь.
На пороге свекровь. В ночной рубашке. Босая. Волосы растрёпаны.
Лицо бледное. Глаза широко открыты.
— Мама! Что случилось?! Тебе плохо?!
Она молчала. Смотрела мимо него. На меня.
Я стояла в коридоре. В пижаме. Сонная.
Свекровь подняла руку. Указала на меня пальцем.
— Ведьма, — прошептала она. — Она делает на меня поклады.
— Что? — муж опешил.
— Она хочет моей смерти! Я знаю! Она колдует!
— Мам, ты что несёшь?!
— Она ведьма! Выгони её! Она меня убьёт!
Муж растерянно посмотрел на меня.
Я стояла. Молчала. Не понимала, что происходит.
Свекровь заплакала:
— Серёжа, прошу тебя! Прогони её! Она меня сживает со свету! Порчу наводит! Я чувствую!
— Мам, успокойся. Никто ничего не наводит. Пойдём, я тебя домой отведу.
— Нет! Я не уйду, пока она здесь! Выгони её!
— Мам, хватит!
— Выгони! Или я умру! Она меня убьёт!
Муж взял её за плечи:
— Мама, прекрати. Немедленно. Лена ничего тебе не делала. Ты сейчас идёшь домой. Утром поговорим.
Свекровь вырвалась:
— Ты тоже против меня! Она тебя околдовала! Ты мне больше не сын!
Развернулась. Убежала.
Хлопнула дверь своего подъезда.
Мы остались стоять в коридоре. В шоке.
— Что это было? — прошептала я.
— Не знаю, — муж закрыл дверь. — Наверное, что-то приснилось. Утром поговорю.
Утром муж пошёл к матери.
Вернулся через час. Бледный.
— Она повторяет то же самое. Говорит, что ты ведьма. Что делаешь поклады. Хочешь её смерти.
— Почему она так решила?
— Не знает. Говорит, чувствует. Что ты на неё плохо смотришь. Что шепчешь что-то. Что приносишь продукты, чтобы отравить.
Я села:
— Володя, я на неё вообще не смотрю. Мы виделись три раза за полгода. Какие поклады?
— Я понимаю. Но она не слушает. Требует, чтобы я тебя выгнал.
— И что ты сказал?
— Что это бред. Что ты моя жена двадцать лет. Что она должна извиниться перед тобой.
— Она извинилась?
— Нет. Сказала, что пока ты в доме — она со мной не разговаривает.
Мы помолчали.
— Это деменция, — сказала я тихо. — Ей восемьдесят семь. Это возрастные изменения.
— Наверное.
— Нужно к врачу.
— Она не пойдёт. Я предложил. Она сказала, что врачи тоже колдуны.
— Господи.
Прошло два года с того дня.
Свекровь ни разу со мной не заговорила.
Смотрит. Исподлобья. Злобно.
Если я выхожу во двор — она отворачивается. Плюётся через плечо.
Если я захожу к ней с мужем — она уходит в комнату. Закрывается.
Если я передаю ей через мужа продукты — она выбрасывает. «Там порча».
Она ходит в церковь. Каждый день. Ставит свечи «от ведьмы».
Она рассказывает соседям, что я её колдую.
Тётя Маша из первого подъезда сочувственно кивает: «Ох, Лидия Ивановна, держись».
Другие молчат. Понимают, что это старость.
А она качается на качелях. По вечерам. И кричит молитвы.
— Господи, защити меня от ведьмы! Спаси от порчи! Не дай умереть от её колдовства!
Весь двор слышит.
Мне стыдно. Неловко. Больно.
Но я ничего не могу сделать.
Двадцать лет назад я вышла замуж. Мне было двадцать пять. Свекрови шестьдесят девять.
Она встретила меня сдержанно. Без восторга. Но и без агрессии.
— Здравствуй. Володя про тебя рассказывал. Заходи.
Мы пили чай. Разговаривали. Вежливо. Формально.
Без тепла. Но и без холода.
Она не лезла в нашу жизнь. Я не лезла в её.
Мы жили в соседних подъездах. Виделись по праздникам.
Она помогала, когда дети родились. Посидеть. Погулять. Но без фанатизма.
Я благодарила. Приносила продукты. Помогала по огороду.
Нормальные отношения. Без близости. Но и без войны.
Двадцать лет так прошло.
Я думала, что так и будет до конца.
Что мы состаримся в этой спокойной отстранённости.
Но в восемьдесят семь лет что-то сломалось в её голове.
И я стала ведьмой.
Муж пытался её переубедить.
Десятки раз. Сотни.
— Мам, Лена тебе ничего не делает.
— Делает! Я чувствую!
— Это твоя фантазия.
— Нет! Это правда! Она колдунья!
— Мам, опомнись. Двадцать лет вы мирно жили.
— Она притворялась! А теперь решила меня убить!
— Зачем?
— Чтобы квартиру забрать!
— Какую квартиру? У тебя своя. У нас своя.
— Она хочет мою! Я знаю!
Бессмысленно.
Он пытался отвести её к врачу. Она отказалась.
— Врачи с ней заодно! Они тоже колдуны!
Он пытался объяснить соседям. Они понимают.
— Володь, мы видим. Это возраст. У моей тёти так же было.
Но свекровь продолжает.
Качается на качелях. Кричит молитвы. Смотрит на меня злобно.
Я стою у окна. Смотрю на неё.
Старая женщина. Восемьдесят девять лет. Седые волосы. Сгорбленная спина.
Которая когда-то была моей свекровью.
С которой мы двадцать лет жили спокойно.
А теперь она меня ненавидит.
Не по-настоящему. А потому что мозг сломался.
Потому что в голове появились идеи, которых там раньше не было.
И она верит в них. Искренне. Всей душой.
Она боится меня. По-настоящему.
Она думает, что я её убью.
И я ничего не могу с этим сделать.
Вчера муж пришёл расстроенный.
— Мама сказала, что написала завещание. Всё отписала церкви. Чтобы тебе ничего не досталось.
— У меня и так ничего не должно достаться. Это её квартира.
— Я знаю. Но она думает, что ты на это претендуешь.
— Я даже туда два года не заходила.
— Она всё равно боится.
Мы помолчали.
— Володь, мне её жалко.
— Мне тоже.
— Она не виновата. Это болезнь.
— Я знаю.
— Но мне больно.
— Мне тоже.
Он обнял меня.
— Прости, что так получилось.
— Ты не виноват.
— Я не знаю, что делать.
— Я тоже.
Сейчас свекровь на качелях.
Раскачивается. Кричит молитвы.
— Господи, защити меня! Не дай ведьме меня убить!
Соседи выглядывают. Качают головами. Закрывают окна.
Я стою у своего окна. Смотрю.
Думаю: это та же женщина, с которой я двадцать лет пила чай.
Которая нянчила моих детей.
Которая делилась урожаем с огорода.
Которая никогда меня не любила. Но и не ненавидела.
С которой мы просто жили рядом. Спокойно. Отстранённо. Мирно.
А теперь она боится меня больше всего на свете.
Потому что в её голове я стала монстром.
Ведьмой. Убийцей. Колдуньей.
Я ничего не делала.
Просто ей стукнуло восемьдесят семь.
И мозг сломался.
Страшная штука — старость.
Девочки, я пишу это и плачу.
Потому что мне жалко её.
Потому что она больна. Не понимает, что говорит.
Потому что она боится меня по-настоящему. Искренне.
И я не могу ей помочь.
Я не могу доказать, что я не ведьма.
Потому что она не слышит доказательств.
В её мире я монстр. И всё, что я говорю — часть колдовства.
Двадцать лет мы жили нормально.
Не дружили. Не обнимались. Не болтали по душам.
Но и не ссорились. Не кричали. Не ненавидели.
Просто две женщины. Невестка и свекровь. Которые уважают границы друг друга.
Это было хорошо. Мне этого хватало.
А теперь вместо спокойной старушки, которая поливает огород — кричащая на качелях женщина, которая считает меня ведьмой.
Вместо «здравствуй-до свидания» — «Господи, защити меня от порчи».
Вместо мирного сосуществования — страх и ненависть.
И я ничего не могу изменить.
Потому что это не конфликт.
Это болезнь.
Я читаю комментарии в других постах.
Про свекровей, которые с первого дня ненавидят.
Про придирки. Критику. Скандалы. Манипуляции.
Про молодых свекровей, которые специально портят жизнь.
И думаю: а у вас хоть есть, с чем бороться.
У вас есть конфликт. Который можно решить. Или закончить разрывом.
А у меня что?
У меня больная старушка, которая боится меня.
Которая качается на качелях и кричит молитвы.
Которая искренне верит, что я её убью.
Я не могу с ней поругаться. Потому что она не виновата.
Я не могу разорвать отношения. Потому что мы живём в одном доме.
Я не могу доказать ей, что я не ведьма. Потому что она не слышит.
Я просто стою у окна. Смотрю. И плачу.
Потому что двадцать лет мы жили мирно.
А потом ей стукнуло восемьдесят семь.
И всё сломалось.
Не из-за ссоры.
Не из-за обиды.
Из-за того, что мозг перестал работать правильно.
Страшная штука — старость.
Муж вчера сказал:
— Может, нам переехать? Чтобы она тебя не видела?
Я подумала.
— Нет. Это её дом. Она здесь прожила всю жизнь. Куда она пойдёт? А мы переедем — и что? Она будет думать, что я сбежала, потому что боюсь разоблачения. Что я правда ведьма.
— Тогда что делать?
— Не знаю. Ждать.
— Чего?
Я не ответила.
Потому что ждать можно только одного.
Когда ей станет хуже. Когда она совсем перестанет соображать. Когда её положат в больницу. Или когда она умрёт.
Страшно это говорить. Но это правда.
Деменция не лечится. Только прогрессирует.
Сейчас она думает, что я ведьма.
Через год она может забыть, кто я вообще.
Через два — забыть собственного сына.
Это не станет лучше. Только хуже.
И я жду. Стою у окна. Смотрю на качели.
И жду, когда это закончится.
Девочки, это я к чему пишу.
Когда вы ругаетесь с молодыми свекровями.
Когда они придираются. Критикуют. Лезут в вашу жизнь.
Помните: хоть у вас есть, с чем бороться.
Вы можете выстроить границы. Разорвать контакт. Доказать свою правоту.
А я стою у окна и смотрю на старушку на качелях.
Которая кричит молитвы от ведьмы.
Которая боится меня.
С которой я двадцать лет жила мирно.
Пока ей не стукнуло восемьдесят семь.
И мозг не сломался.
У вас конфликты.
У меня трагедия.
Которую нельзя решить.
Можно только пережить.
Свекровь на качелях.
Кричит молитвы.
Я у окна.
Плачу.
Двадцать лет мира.
А теперь это.
Страшная штука — старость.