Бывает, что одна политическая ошибка или случайность на другом конце света запускает целую цепь событий, меняющих судьбы континентов. Для Бразилии таким поворотным моментом стала гибель португальского короля Себастьяна в далёком Марокко.
Гибель короля и конец династии
В 1578 году, в битве при Алкасер-Кибире, португальский монарх Себастьян I погиб, не оставив наследников. Его преемником стал дядя — кардинал Генрих, человек духовного звания и, следовательно, бездетный. Когда он умер два года спустя, Португалия оказалась без короля. На престол предъявили права сразу несколько претендентов, но решающее слово оказалось за самым могущественным из них — испанским королём Филиппом II.
Так в 1580 году завершилась история старинной Авишской династии, а на португальском троне воцарились испанские Габсбурги. Португалия и Испания были объединены в личную унию, известную как Иберийская уния. Казалось, для Европы это был всего лишь политический компромисс, но для заморских владений — прежде всего Бразилии — он стал поворотом судьбы.
Когда границы стираются
Формально Португалия сохраняла автономию, но фактически её внешняя политика подчинялась интересам Мадрида. Для колоний это имело неожиданные последствия.
Прежде всего, граница, установленная Тордесильясским договором 1494 года между Испанией и Португалией, фактически перестала существовать. Португальские авантюристы — бандейранты — теперь могли беспрепятственно продвигаться вглубь континента, осваивая Амазонию и земли, где сегодня находятся штаты Гойяс и Мату-Гроссу.
Внутреннюю жизнь королевства тоже изменила новая власть. Филипп II утвердил Филиппинские ордонансы (1603) — масштабный свод законов, который действовал в Бразилии более трёх веков. Некоторые его нормы сохранялись вплоть до вступления в силу Гражданского кодекса 1917 года — редкий случай долговечности колониального законодательства.
Союз, принесший врагов
Но если одни границы исчезли, другие, напротив, возникли. Португалия, прежде дружившая с Нидерландами, оказалась втянутой в их затяжной конфликт с Испанией. Голландцы, борясь за независимость, стали врагами не только испанцев, но и всех, кто с ними союзничал — включая португальцев.
Так началась новая эпоха — век голландских вторжений в Бразилию. Их цель была очевидна: захватить богатейшие сахарные плантации Северо-Востока и подчинить себе работорговлю, обеспечивавшую колониальную экономику.
Пламя войны: Салвадор, 1624
Первый удар пришёлся на столицу колонии — город Салвадор. Весной 1624 года голландский флот подошёл к берегам Баии и всего за сутки захватил город. Однако удержать его оказалось куда труднее.
Местные землевладельцы — так называемые добрые люди — бежали в свои имения и начали собирать сопротивление. Им руководили губернатор Матияш де Албукерке и епископ Маркуш Тейшейра. С опорой на партизанскую тактику и подкрепления, прибывшие из Европы, они окружили город. Через год, в мае 1625-го, Салвадор был освобождён.
Голландцы вернулись домой, но лишь для того, чтобы готовить новый удар.
Пернамбуку
В 1630 году флот Вест-Индской компании, недавно созданной в Голландии, высадился у берегов Пернамбуку и захватил города Олинда и Ресифе. Началась долгая и жестокая война, разделённая историками на три периода.
Первый (1630–1637) — это время обороны и предательства. Среди бразильцев нашёлся человек, навсегда вошедший в историю как изменник — Домингуш Фернандеш Калабар. Родившийся в Алагоасе, он прекрасно знал местность и помогал голландцам, пока не был схвачен и казнён.
Эпоха Мауриция де Нассау
Второй период (1637–1644) стал неожиданно мирным. Голландская администрация поручила управление Пернамбуку человеку выдающемуся — графу, а затем принцу Маурицию де Нассау. Этот немец по происхождению был не только военачальником, но и просвещённым реформатором.
Он стремился восстановить разрушенную экономику, вернуть к жизни сахарные заводы (энженью), многие из которых владельцы бросили, спасаясь бегством. Нассау продавал их в кредит, поощрял сельское хозяйство и требовал, чтобы землевладельцы выращивали маниок — «туземный хлеб» — в пропорции к числу рабов, которыми они владели.
Кальвинист по вероисповеданию, Нассау проявлял редкую для своего времени терпимость. Он разрешил католикам и иудеям свободно исповедовать свою религию. В Ресифе появились две синагоги — первые в Америке, а в колонию прибыли евреи из Голландии. После ухода голландцев им позволили покинуть страну — они разъехались в Суринам, Ямайку и даже в Новый Амстердам, будущий Нью-Йорк.
Бразильский Амстердам
Принц Нассау заботился и о внешнем облике своих владений. Он пригласил художников и учёных — среди них Франца Поста, первого живописца, запечатлевшего пейзажи Бразилии. В Ресифе он построил новый город Маурицию с прямыми улицами и каналами, вдохновлённый архитектурой Амстердама.
Но его реформы не понравились Вест-Индской компании. Амбициозный принц слишком вольно распоряжался её средствами. В 1644 году он вернулся в Европу, оставив за собой память как о просвещённом правителе в тропиках.
Реконкиста по-бразильски
С уходом Нассау начался третий и решающий этап войны (1645–1654) — бразильская «Реконкиста». Теперь инициатива перешла к местным силам. В Пернамбуку вспыхнуло восстание под предводительством Жуана Фернандеша Виейры и Андре Видала де Негрейруша. Их поддержали чернокожий воин Энрике Диаш и индеец Фелипе Камаран.
Бои были ожесточёнными и длились почти десять лет. В 1648 и 1649 годах восставшие одержали две решающие победы при Гуарарапеш — события, которые позже станут символом национального единства.
Тем временем голландцев ослабляли внутренние проблемы. Вест-Индская компания теряла деньги, инвесторы отказывались вкладываться в дорогостоящую колониальную войну, а сама Голландия погрузилась в конфликт с Англией. В 1654 году, после долгой осады, Ресифе пал. Голландцы капитулировали и навсегда покинули Бразилию.
Две войны — по обе стороны океана
Однако борьба шла не только в Америке. Голландцы стремились контролировать и африканские пункты работорговли, обеспечивавшие плантации рабами. В 1637 году они заняли несколько укреплений на Золотом Берегу, а в 1641-м принц Нассау захватил Луанду и Бенгелу в Анголе.
Ответ пришёл из самой Бразилии: в 1648 году лузо-бразильские войска под командованием Салвадора Коррейя де Са отбили Луанду. Так соединились два фронта — африканский и американский, показывая, что сахар и рабство составляли единое экономическое целое колониальной эпохи.
Рождение местного самосознания
Победа над голландцами стала символом. Войска, воевавшие за Бразилию, были уже не просто европейскими. В первых сражениях участвовали португальцы и наёмники из Неаполя, но в финальной фазе большинство составляли местные жители — уроженцы Пернамбуку. Именно они стали лицом новой, бразильской войны, противопоставленной традиционным европейским сражениям.
Но нельзя идеализировать эту армию. Это был не союз «трёх рас» в современном понимании. Африканцы и индейцы действительно участвовали в боях, но их численность оставалась небольшой. В 1648 году отряд Энрике Диаша насчитывал всего 300 человек — лишь 10% всех сил и менее 1% от числа рабов в провинции.
Тем не менее именно в этот период зародилось то, что историки называют пернамбуканским патриотизмом. Осознание общих интересов, пусть ещё сословных и региональных, стало основой будущих освободительных движений.
Долгая память Пернамбуку
После изгнания голландцев Пернамбуку не забыло уроков борьбы. В течение двух последующих столетий этот регион оставался центром оппозиции метрополии, а позднее — центром движения за автономию и социальные преобразования. От «Революции Прайера» 1848 года до провинциальных восстаний XIX века — все они восходили к духу сопротивления XVII столетия.
Патриотизм пернамбуканцев менялся: от защиты короны до требований независимости, от религиозных лозунгов до социальных. Но в основе его всегда лежало одно — чувство собственного достоинства и памяти о тех, кто сумел отстоять землю, когда она могла навсегда стать чужой.
***
Итак, Иберийская уния — политический союз, казавшийся формальностью для Европы, стала для Бразилии эпохой испытаний и становления. Испанская власть принесла в колонию новые законы, новые границы и новых врагов. Голландские вторжения, в свою очередь, заставили бразильцев впервые осознать себя силой, способной защищать родную землю.
Так на руинах колониальных империй, среди сахарных плантаций и дымящихся поселений, начала рождаться бразильская нация — ещё не свободная, но уже не покорная.