Покупая билет на нижнюю полку, я думал, что покупаю привилегию. Знаете, как в бизнес-классе — больше места, удобнее, солиднее. Мол, вот я, человек статусный, не буду карабкаться наверх как обезьяна, у меня нижняя.
Через час после отправления я понял страшную правду: нижняя полка в плацкарте — это не привилегия. Это проклятие. Это место, где ты становишься частью мебели для всего вагона.
Но обо всём по порядку.
Первое столкновение с реальностью
Посадка началась так, как начинаются все плацкартные эпопеи — с хаоса первобытного уровня. Перрон гудел, как растревоженный улей. Люди волокли баулы размером с холодильник, дети орали, бабушки пробивались к вагонам, как танки через оборону противника.
Я зашёл в вагон с лёгким сердцем. Моё место — четвёртое, у окна, нижняя полка. Идеально. Положил рюкзак, расправил плечи, приготовился к комфортной поездке. И тут началось.
На мою полку, ещё даже не успев представиться, плюхнулась огромная сумка в клетку. Потом ещё одна. Потом чья-то куртка. Потом — о ужас — детская коляска в сложенном виде.
— Ничё, ты ж не против? — бодро спросила тётя с верхней полки, уже закидывая на мою территорию четвёртый пакет.
Я хотел сказать, что против. Очень против. Что это МОЯ полка, и я не планировал делить её с половиной барахолки. Но тётя уже развернулась и потащила откуда-то ещё одну сумку, и я понял: сопротивление бесполезно.
Сосед справа — мужик лет пятидесяти в треничах и с лицом человека, повидавшего жизнь, — сочувственно хмыкнул:
— Первый раз на нижней, что ли? Привыкай, браток. Тут так всегда.
— А что... всегда так? — робко спросил я, глядя, как моё личное пространство стремительно превращается в общественный склад.
— А ты думал? — он развёл руками. — Нижняя полка — это полка для всех. Считай, ты купил входной билет в коммуну.
Коммуну. Отличное слово. Ещё не зная, насколько оно точное, я нервно кивнул и попытался найти хоть кусочек места, куда можно засунуть ноги.
Поезд тронулся. Я всё ещё сохранял остатки оптимизма. Может, всё не так страшно? Может, просто первый час такой, а дальше все разберут свои вещи и жизнь наладится? О, как же я был наивен.
Я и мои соседи по полке
К вечеру первого дня я уже составил полную социологическую карту вагона. Плацкарт — это не транспорт. Это лаборатория, где можно изучать все типажи российского общества в их естественной среде обитания.
Место 1-2 (напротив меня):
Бабушка Валентина Степановна. Возраст — «после войны», профессия — «всем советчица». За первые три часа я узнал о ней всё: три операции, пять внуков, двенадцать рецептов от давления и философию жизни, умещающуюся в одной фразе: «Молодёжь совсем распустилась».
Бабушка ехала к дочери «помогать с ребёнком», но, судя по монологам, помогать она будет в основном критикой зятя и правильными советами о воспитании.
Место 5-6 (справа от меня): Мужик Серёга. Тот самый, который предупредил меня про «коммуну». Ехал на вахту в Сургут, работал две недели через две. На вопрос «а как семья?» грустно ответил: «А по-другому никак, браток. Работы в городе нет». Разговаривал мало, но метко. И постоянно курил в тамбуре, возвращаясь с философским видом человека, решившего мировую проблему.
Место 7-8 (верхняя полка надо мной): Та самая тётя Люда с бесконечными сумками. Торговала чем-то на рынке, везла то ли закупать, то ли продавать — я так и не понял. Главное, что она считала мою полку продолжением своей жилплощади. Каждые полчаса с верхотуры свешивалась её голова:
— Ты не против, я тут ещё одну сумочку положу?
Я уже понял, что «не против» — это не вопрос, а информирование о свершившемся факте.
К девяти вечера я осознал: вагон живёт по своим законам. Тут не работают правила личного пространства, приватности и тишины. Тут работает закон джунглей, только джунгли эти помещаются в металлическую трубу длиной 20 метров.
Нижняя полка превратилась в зону общего доступа. На неё садились все: бабушка Валентина, чтобы поговорить про жизнь, тётя Люда, чтобы пересчитать деньги, Артёмка, чтобы использовать как трамплин, даже проводница Татьяна Фёдоровна, чтобы отдохнули ноги.
— Ты не против? — спрашивали они.
— Нет, что вы, конечно, — отвечал я, понимая, что протест равен объявлению войны всему вагону.
Я стал частью инфраструктуры. Живым диваном. Общественной скамейкой. И самое страшное — я начал к этому привыкать.
Ад наступает
Ночь. О, эта ночь. Если днём плацкарт — это живая модель общества, то ночью он превращается в круг дантова ада. Причём сразу в несколько кругов одновременно.
22:00. Свет погасили. Я наивно подумал: «Ну всё, сейчас все заснут, и я наконец-то получу свои законные 8 часов сна».
Ха.
22:15. Серёга начал храпеть. Не просто храпеть — издавать звуки, которые я раньше слышал только в документалках про дикую природу. Сначала низкий рык, потом свист, потом что-то среднее между бензопилой и умирающим мотором.
22:30. Сверху, с полки тёти Люды, начало что-то шуршать. Постоянно. Шур-шур-шур. Я долго не мог понять, что это, пока не осознал: она пересчитывает деньги. В темноте. Ночью. Деньги.
23:00. Артёмка проснулся и решил, что три часа ночи — идеальное время для активных игр. Его крики «МАМА, Я ХОЧУ ПИТЬ! МАМА, А ГДЕ МОЙ МИШКА?! МАМА, А ПОЧЕМУ ТЕМНО?!» разносились по вагону, как сирена апокалипсиса.
23:45. Бабушка Валентина пошла в туалет. Потом вернулась. Потом снова пошла. И так четыре раза. Каждый раз, проходя мимо моей полки, она задевала мои ноги и извиняющимся шёпотом говорила: «Ой, прости, милок». На четвёртый раз я уже не открывал глаза. Какой смысл?
01:30. Сверху, с полки тёти Люды, свесилась нога. Просто свесилась и висела. В метре от моего лица. Жёлтые носки, мозоль на пятке. Я лежал и смотрел на эту ногу, понимая, что сон уже не придёт.
03:00. Началось самое страшное. Запахи. Кто-то ел рыбу. Ночью. В плацкарте. КТО ЕСТ КОПЧЁНУЮ РЫБУ В ТРИ ЧАСА НОЧИ В ЗАМКНУТОМ ПРОСТРАНСТВЕ?!
Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и думал: «Вот она, настоящая Россия. Не та, которую показывают по телевизору. Не та, про которую пишут в учебниках. А та, которая храпит, шуршит деньгами, ест рыбу в три ночи и вешает ногу тебе над лицом».
К шести утра я сдался. Открыл глаза, посмотрел в потолок (точнее, на металлическую сетку верхней полки с торчащими чьими-то ногами) и подумал: «А ведь ещё 14 часов пути».
Нижняя полка как метафора
Утро наступило неожиданно. Не потому что я спал — я не спал вообще. А потому что в какой-то момент за окном из чёрной пустоты начала проступать серая дымка рассвета, и я понял: мы дожили. Я дожил.
В шесть утра вагон начал просыпаться. Сначала проснулась бабушка Валентина (логично — она же не ложилась). Потом заворочался Серёга, прекратив наконец свой ночной концерт. Тётя Люда спустилась с полки, сонно почесывая затылок, и я увидел, что её нога — та самая, которая висела над моим лицом полночи — вполне обыкновенная. Даже не страшная. Просто нога уставшей женщины, которая везёт сумки с барахолки, чтобы заработать на жизнь.
Я сидел на своей злополучной нижней полке, обнимая колени, и смотрел в окно. За ним проплывала Россия — не та глянцевая, из рекламных роликов, а настоящая. Деревянные домики с покосившимися заборами. Заброшенные заводы. Станции, где вообще непонятно, как люди живут. Серое небо, голые поля, редкие берёзы.
Бабушка Валентина не вредничает — она просто всю жизнь так прожила, делясь советами, потому что по-другому не умеет. Тётя Люда не издевается — она выживает, таская сумки туда-сюда, потому что другого заработка нет. Серёга не специально храпит — он просто смертельно устал после двух недель вахты. Даже Артёмка не монстр — он просто ребёнок, которому скучно в замкнутом пространстве.
А я... я купил билет, думая, что покупаю комфорт. Но купил урок. Жёсткий, без скидок и поблажек.
К восьми утра в вагоне закипела жизнь. Проводница разносила чай. Бабушка Валентина уже успела поговорить с половиной вагона и дать три рецепта от изжоги. Тётя Люда пересчитывала сумки, готовясь к выходу. Серёга курил в тамбуре, глядя в окно с философским видом.
Я сидел на своей полке — уже не злясь, не возмущаясь. Просто сидел. Принимал. Понимал.
В девять утра случилось чудо. Студент Максим, который всю дорогу орал в наушниках и устраивал драмы из-за розетки, вдруг обернулся ко мне:
— Слушай, а у тебя зарядка есть? У меня сдох телефон.
Я молча протянул ему свою. Он удивлённо посмотрел:
— Серьёзно? Но... я же вчера...
— Забей, — махнул я рукой.
Он кивнул, взял зарядку, и я увидел в его глазах то же самое понимание, которое пришло ко мне этим утром. Мы больше не были врагами из-за розетки. Мы были попутчиками. Людьми в одном вагоне.
Вот она, настоящая магия плацкарта. Он стирает границы. Разрушает иллюзии. Показывает, что все мы — просто люди. Уставшие, смешные, несовершенные. Но живые. И едущие в одну сторону.
К обеду поезд начал тормозить. Екатеринбург. Конечная. Я собрал рюкзак, попрощался с бабушкой Валентиной («Береги себя, милок, и куртку застёгивай — простудишься!»), кивнул Серёге, помог тёте Люде снять её бесконечные сумки.
Выходя из вагона, я обернулся. Полка номер четыре. Нижняя. Моя и не моя одновременно. Я прожил на ней 26 часов. Но понял за это время больше, чем за годы спокойной жизни.
Если вам знакома эта “магия плацкарта” — ставьте лайк и подпишитесь. Дальше будет ещё больше историй о том, как обычные поездки превращаются в интересные истории.