При прощании она вдруг отчаянно цепляется иссохшей рукой, с болью вскрикивает:
– Помогите! Сделайте что-нибудь!
Дрожащие руки беспомощно теребЯт край вязаной кофточки. Сама Зоя Андреевна на встречу не смогла бы дойти: инвалид второй группы с сильнейшей аритмией, с букетом хронических сердечно – сосудистых болезней. Привела такая же старенькая приятельница. Передвигаются кое-как, с трудом одолевают один лестничный пролет. Обе маленькие, седенькие, невесомые. Головёнки пушистые, прозрачные, как одуванчики: ветерок дунет – унесет.
На предложение пожить в приюте для пожилых – с негодованием, оскорблено даже вскидывает голову:
– Ну, нет!!
Я понимаю Зою Андреевну. До сих пор она по привычке держит голову гордо, высоко. В выцветших глазах поблескивают властные искорки, тонкие брови строго и горько сдвинуты. Бывают нефтяные, золотые, водочные короли – а она была мебельной королевой застойных дефицитных лет, заведовала сетью мебельных магазинов. Была в большой силе: полгорода смотрело ей в рот, одно ее слово, один звонок многого стОили.
А вот поди ж ты: не нажила палат каменных. Стандартный набор: сад-огород, гараж, типовая двухкомнатная квартира. При советской власти с этим строго было, попробуй шиковать. После смерти мужа живут в той двушке Зоя Андреевна, дочь Рита, зять и двое внучат.
***
Семимесячный Гришенька при виде бабушки гулит, улыбается беззубым ротиком и тянется к ней. Но дочь резко разворачивается и уносит внука, адресуясь к матери:
– Пора тебе подыхать.
Шестилетняя внучка Танечка, картавя, старательно вторит:
– Пола тебе подыхать, бабка Ёжка. Сколо папа вылоет глубокую яму, мы туда все твои шмотки выкинем. Живи там, чтобы мы тебя не видели.
Зоя Андреевна тяжело, с болью вздыхает:
– Вот так я себя по отношению к ним поставила… Или они меня поставили?
***
Рита в школе училась не прилежно, ленилась. Директор не раз вызывала: «Что-то надо предпринимать с вашей дочерью…»
Всё же Рита получила профессию фельдшера. Мать, что называется, по большому блату устроила её в «тёплое местечко» к нужному человеку, подключив все связи. Утром «нужный человек» звонит: «Где ваша Рита, ждём?!» – «Спит, не могу поднять!»
Про то умолчала, что дочка так ногой лягнула — едва успела увернуться. И словом крепким припечатала. Перевернулась на другой бок, с головой в одеяло завернулась и дальше спать.
– Всё для дочки делала, – вздыхает женщина, – да видно, не то. Старалась наряднее и богаче сверстниц одеть, слаще накормить. И такая благодарность. Дочка медик, а уколы делать вызываю «скорую» или сестру из больницы. Вот такие дела у нас.
***
Голос моей собеседницы тосклив, глух, уходит воспоминаниями в самый чёрный в ее жизни день:
– Меня сюда привели смешные обстоятельства. Дочь избила свою мать – то есть меня. И раньше, бывало, в огороде раздраженно меня отодвигала: «Не так, не то делаешь, не путайся под ногами!»
Потом уже прямо: «Зачем приехала, все равно от тебя толку нет. Полы в домике не моешь, грядки не полешь».
А я не могу в наклон работать: сразу падаю, голова кружится. Мимо пронесётся как вихрь, боком заденет – чуть не свалит. А так воздуха чистого глоточек сделать хочется, среди зелени посидеть. Однажды на входе в огород в штыки встретила: «Зачем приехала? Дома-то осточертела. Здесь или я, или ты!».
Что делать? Посидела, раскачиваясь в горьких думах на крылечке – и обратно в городскую душную квартиру. Дочка вдогонку пообещала:
– Ещё приедешь – снова уедешь. Снова приедешь – так же и уедешь.
– Рита, - говорю, - мы же этот огород с отцом по дощечке строили.
Тогда со стройматериалами ой худо было. Тут досточку раздобудешь, там кусок шифера. После работы бегом-бегом. Мужскую работу делала – ноги болят с тех пор.
На гараж, на машину по копеечке собирали. Сейчас машиной командует зять. Не жалеет, бьет, таксует.
Зоя Андреевна не вытерпела, пошла в ГАИ:
– Я владелица машины, как найти на зятя управу, ведь в металлолом машину превратит.
– Ну, когда превратит, в металлолом и сдадите, – пошутили юмористы, работники полосатого жезла.
***
– …В то утро, – рассказывает Зоя Андреевна, – заглянула в холодильник. Там ягоды, клубника. Привезли вечером, такой от них запах!
– Рит, можно ягоды с молочком?
– Вот тебе! – дочь выкинула ей в лицо два кукиша. И еще раз: «На, на, вот тебе!»
- Дай хоть горсточку, - Зоя Андреевна попыталась открыть холодильник. Рита как раз пила кофе. И плеснула горячим в лицо матери.
– Господи, ничего не вижу, хорошо глаза зажмурила. Кое-как доковыляла до раковины, набрала горячей воды в ковш – и тоже плеснула. Дочь в ванную и, в ответ – из таза, спасибо, не кипятком – сверху донизу. Я схватила телефон, чтобы звонить в милицию. Рита аппарат из моих рук выдернула – и об пол. Схватила мою трость и ну тыкать в меня остриём и плашмя — как получится.
«Тут синяки были, тут синяки, тут и тут… Я уж не все врачу-мужчине показала, стыдно…» .
***
Вообще-то Зоя Андреевна писала заявление больше для острастки дочери: чтобы поговорили с ней, усовестили. До суда доводить мысли в голове не было. Даже не по себе стало, когда узнала о возбуждении уголовного дела: с родной дочерью судиться! Но дальнейшие события, к её изумлению, складывались в пользу вовсе не Зои Андреевны, а исключительно – в интересах дочери Риты.
Во-первых, та сразу подала встречный иск. Оказывается, это мать (едва передвигающая ноги больная) нанесла побои ей, здоровой молодой женщине. И вот уже врач, повторно осматривая Зою Андреевну, выносит странное заключение: «На грудной клетке остаточные явления гематом. Возможно, связано с длительным использованием троксевазина».
И были ли вообще побои? Не привиделись ли они пожилой женщине? Не упала ли она сама, а потом все нафантазировала? У пожилых людей такое бывает. Заместитель прокурора отказался подписывать дело: возникли сомнения в «адекватном поведении» Зои Андреевны.
Дело вернули на доследование.
***
Дознаватель повезла Зою Андреевну на консультацию в диспансер. С ней побеседовали, врач поинтересовалась, что произошло между матерью и дочерью в тот злополучный день. Зоя Андреевна, призвав всё спокойствие и мужество, рассудительно сказала:
– Да ничего страшного. Вы же знаете, в семье бывает всякое.
Вот только это и сказала. Врач, как вспоминает Зоя Андреевна, понимающе переглянулась с дознавателем и вынесла заключение: нуждается в проведении психиатрической экспертизы. Якобы то заявление пишет, то «ничего страшного».
Сегодня она горестно в отчаянии повторяет:
– Зачем, зачем я подавала в суд?!
Зять высказывается в том духе, что, мол, «заварила тёща кашу – теперь сама и ешь».
В крупном уральском городе живёт старший сын Зои Андреевны. Закончил военную академию, занимает высокое положение. На просьбу матери приехать, разобраться, ответил:
– Сейчас не могу, много работы, у меня объекты.
«Пока я ещё хожу, - задумчиво говорит она. – Как ходить не смогу – совсем забросят. Тогда меня (неуверенно, полувопросительно смотрит на меня) возьмёт сын. (Опустила голову и ещё тише). Наверно… Я вот ему еще третий раз позвоню».
***
Помните дядюшку Евгения Онегина: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог»? Ушли в прошлое времена, когда наследники почтительно толпились у кресла стариков, наперегонки бросались подымать уроненный носовой платок, подносили табакерку, выгуливали любимую собачку – только бы благодетель не обошел их в своём завещании.
Жизнь круто изменилась. Законодательство усовершенствовалось, медицина продвинулась далеко вперёд, а нравы упростились. Сейчас дети – «неудачники», даже если сами ничего не заработали, живут на всём готовом родительском, не чувствуют себя не то что им благодарными – хотя бы обязанными. А зачем, когда достаточно заподозрить строптивую старушку или старичка в невменяемости – и наследство окажется у них в кармане. А старики – в безраздельной власти детей, и до этого не отличавшихся особой нежностью и предупредительностью.
Процедура отработана, отточена до мелочей. Кому поверит доктор: трясущимся, путающимся от страха и волнения старикам – со слезящимися глазами, с дрожащим голосом, с провалами памяти, понимающим, что над ними вот-вот свершится нечто необратимое, страшное – или хладнокровно приведшим их сюда здоровым, уверенным молодым людям, с вполне ясными головами и чёткими целями, с сильными, твёрдыми, крепкими руками?
***
– Хорошо, что вы поднимаете столь актуальную тему добра и зла, отношений отцов и детей, – комментирует ситуацию главный врач диспансера. – Действительно, к сожалению, возможны раздражение и даже нервные срывы у людей, длительное время ухаживающих за престарелыми родственниками. Мы ведь привыкли видеть родителей другими: сильными, уверенными, строгими – и вдруг они слабые, больные, беспомощные, плаксивые, капризные. Часто теряющие память, откровенно впадающие в детство. Но то, что умиляет в детях, раздражает в стариках. Когда мы обследуем пожилых людей (с проведением психологических тестов, заключением невропатолога), сразу видим: добросовестны, искренно озабочены их состоянием родственники – или фальшивы, двуличны, преследуют цель лишь отдохнуть, освободиться от бремени.
И, тем не менее, тем не менее… Безысходностью и печалью веет от таких историй. Что делать? Всё, всё у нас худо-бедно защищено законом: дети-сироты, зэки, бомжи, даже бездомные собаки и кошки.
Всё, кроме абсолютно бесправной старости. И нечем себя утешить. Разве что законом бумеранга: что придёт время, отольются невидимые миру стариковские слезы. Что однажды Гриша и Танечка возьмут старенькую маму Риту и повезут в знакомое ей учреждение на медицинское обследование.
***