Свекровь звонит мужу. Я слышу его голос из соседней комнаты.
— Да, мам. Хорошо. В субботу заеду.
Пауза.
— С детьми. Да. Только мы.
Он вешает трубку. Заходит на кухню. Смотрит на меня виноватым взглядом.
— Лен...
— Только ты с детьми, — заканчиваю я. — Понятно.
За окном октябрь две тысячи двадцать пятого года. Мы женаты двадцать лет. Трое детей. Семнадцать, пятнадцать и тринадцать лет.
И уже три года я не существую для свекрови.
А муж ездит к ней один. С детьми. Как будто меня нет.
И я не знаю, что хуже — это предательство или то, что я начинаю ненавидеть его самого.
Двадцать лет назад я стала его женой.
Мне двадцать три. Ему двадцать пять. Влюблённые. Счастливые.
Свадьба. Знакомство с родителями.
Свекровь улыбалась. Обнимала. Говорила: «Добро пожаловать в семью».
Но я чувствовала — что-то не то.
Улыбка не доходила до глаз. Объятия были формальными. Слова — дежурными.
Я не понравилась ей.
Не знаю почему. Может, внешность. Может, профессия — я бухгалтер, она хотела врача. Может, характер — я тихая, она властная.
Но факт: я не вписалась в её представление об идеальной невестке.
Муж не замечал. Или делал вид.
— Лен, тебе кажется. Мама добрая. Просто сдержанная.
Сдержанная.
Двадцать лет сдержанности.
Первые годы было терпимо.
Свекровь держала дистанцию. Приезжала раз в месяц. Общалась вежливо-холодно.
Не хамила. Не скандалила. Просто игнорировала.
Обращалась к сыну. К внукам, когда они появились. Ко мне — через него.
— Серёжа, передай Лене, что я привезла пироги.
Я стою рядом. Но она говорит не со мной.
— Серёжа, спроси у Лены, когда можно приехать.
Я слышу. Но она не спрашивает напрямую.
Муж смеялся:
— Мам, ну Лена же рядом!
— А, да. Лена, когда удобно?
И снова эта вежливая маска. Без тепла. Без интереса.
Я была мебелью в её мире.
Нужной. Но неинтересной.
Я родила троих детей.
С первым сыном свекровь приезжала часто. Помогала. Но разговаривала только с внуком и сыном.
— Серёжа, как там малыш?
— Мам, всё хорошо. Лена молодец, справляется.
— Ну и славно.
Ни слова мне. Ни «как ты?». Ни «устала?». Ни «молодец».
Я была инкубатором. Родила внука. Всё, функция выполнена.
Со вторым и третьим — то же самое.
Муж не замечал. Или не хотел замечать.
— Лен, ну она же помогает! Приезжает, с детьми сидит.
Да. Помогала. Сидела с детьми.
Но не со мной. Даже в одной комнате мы молчали.
Я пыталась разговаривать. Спрашивала о её жизни, здоровье, работе.
Односложные ответы. Без развития темы.
— Как самочувствие, Людмила Ивановна?
— Нормально.
— Может чаю?
— Не надо.
Стена.
Двадцать лет я билась об эту стену.
А потом она рухнула.
Три года назад случился взрыв.
Старшему сыну четырнадцать. Средней дочери двенадцать. Младшему сыну десять.
Свекровь приехала на день рождения младшего.
Мы накрыли стол. Дети бегали. Муж общался с матерью.
Я принесла торт. Свечи. Задула.
— Загадай желание, Максимка!
Сын задул. Все хлопали.
Свекровь сидела с каменным лицом.
Гости разошлись. Дети легли спать. Остались мы втроём — я, муж, свекровь.
Я убирала со стола. Свекровь встала.
— Серёжа, мне пора.
— Мам, может переночуешь?
— Нет. Поеду.
Она взяла сумку. Пошла к выходу.
И вдруг остановилась. Развернулась.
Посмотрела на меня. Долго. Тяжело.
— Знаешь, Лена, — сказала она тихо. — Я двадцать лет терплю тебя.
Я замерла с грязной тарелкой в руках.
— Что?
— Терплю. Потому что хочу видеть внуков. Общаться с сыном. Но ты... ты мне никогда не нравилась.
Муж встал:
— Мам!
— Не перебивай. Я скажу. Двадцать лет молчала — теперь скажу.
Она смотрела на меня холодными глазами.
— Ты не та, кого я хотела для сына. Ты серая. Скучная. Без огонька. Ты как тень — присутствуешь, но не живёшь.
— Мама, хватит! — Муж встал между нами.
— Нет, Серёжа. Внуки выросли. Они сами могут ко мне приезжать. Мне больше не нужно притворяться.
Она надела пальто.
— Я больше не буду приходить в ваш дом. Не хочу видеть её лицо. Если хочешь общаться — приезжай сам. С детьми. Без неё.
Хлопнула дверью.
Я стояла с грязной тарелкой. В полной тишине.
Муж обернулся:
— Лен... прости. Она не это хотела сказать.
Я посмотрела на него:
— Она сказала то, что думала двадцать лет.
— Она сорвалась. Устала. Ей шестьдесят пять. Возраст.
— Возраст не делает человека жестоким. Возраст снимает маски.
— Что ты хочешь от меня?
Я молчала. Потом тихо спросила:
— Ты поедешь к ней?
— Она моя мать.
— Она только что унизила твою жену.
— Она эмоционально сорвалась!
— Серёж. Она сказала, что ненавидела меня двадцать лет. И что больше не хочет видеть. Ты поедешь к ней?
Он молчал.
— Ответь мне. Ты поедешь к ней после этого?
Он опустил глаза:
— Она моя мать. Я не могу отвернуться от неё.
— А от меня можешь?
— Это не выбор между вами!
— Это именно выбор. Она или я.
— Лена, не ставь меня в такую позицию!
— Я не ставлю. Она поставила. Твоя мать сказала: «Приезжай без жены». Ты согласишься?
Он молчал.
И в этом молчании был ответ.
Прошло три года.
Муж ездит к матери раз в две недели. Один. Или с детьми.
Они созваниваются каждый день. Он ей: «Как дела, мам?» Она ему: «Всё хорошо, сыночек».
Ко мне она больше не приезжает. Мы не разговариваем.
Дети ездят к бабушке. Возвращаются с подарками. С опущенными глазами.
— Как бабушка? — спрашиваю я.
— Нормально, — отвечают они.
— Что передавала?
— Ничего.
Они стоят между нами. Разрываются. Любят бабушку. Любят меня.
Но не могут сказать мне, что бабушка спрашивала о них. Потому что она не спрашивала обо мне.
И не могут сказать бабушке, что я передаю привет. Потому что я не передаю.
Я не простила свекровь.
За двадцать лет молчаливого презрения. За «терпела тебя». За «серая и скучная».
Но больше всего я не простила мужа.
За то, что не встал на мою сторону.
За то, что продолжает общаться с женщиной, которая унизила его жену.
За то, что не сказал ей: «Раз ты не уважаешь мою жену — вали из моей жизни».
Он выбрал. Не меня.
Он выбрал компромисс: общаться с обеими. Отдельно.
Но это не компромисс. Это предательство.
Последние полгода я замечаю странное.
Муж похож на мать. Всегда был. Внешне. Глаза. Нос. Подбородок.
Но раньше я не обращала внимания.
А теперь вижу её в каждой его черте.
Мимика. Жест рукой. Усмешка в уголках губ.
Он улыбается — я вижу её улыбку. Холодную. Фальшивую.
Он говорит — я слышу её интонации. Снисходительные.
Я смотрю на него — и вижу её.
Ненавистного человека.
И это страшно.
Потому что я начинаю ненавидеть его тоже.
Вчера мы поссорились из-за ерунды.
Он забыл купить молоко. Я напомнила. Он огрызнулся.
— Вечно ты недовольна!
— Я просто попросила купить молоко!
— Ну забыл! Бывает!
— Я третий раз напоминаю!
— Хватит пилить! — он повысил голос.
И в этот момент я увидела её.
Свекровь. В его лице. В его жесте. В его тоне.
— Прекрати орать, — сказала я холодно.
— Это ты прекрати! Вечно недовольная! Как моя мать говорит—
Он осёкся.
Я медленно повернулась:
— Что говорит твоя мать?
— Ничего.
— Договаривай. Что она говорит обо мне?
Он молчал.
— Серёж. Ты обсуждаешь меня с ней?
— Нет... просто... она иногда замечания делает...
— Какие замечания?
— Ну... что ты слишком требовательная. Что вечно чем-то недовольна.
Я села.
— Ты позволяешь ей обсуждать меня. Критиковать. И соглашаешься.
— Я не соглашаюсь!
— Ты только что процитировал её слова как аргумент в нашей ссоре.
Он замолчал.
— Ты на её стороне, — сказала я тихо. — Всегда был.
— Я не на чьей-то стороне!
— Ты на её стороне. Потому что иначе ты бы не ездил к ней после того, что она сказала. Ты бы не обсуждал со мной меня. Ты бы встал между нами и сказал: «Мама, либо извинись перед женой, либо я прекращаю общение».
— Она моя мать!
— А я? Я кто?
Он молчал.
— Я двадцать лет твоя жена. Родила троих детей. Веду дом. Работаю. Терплю холод твоей матери. А ты выбираешь её.
— Это не выбор!
— Это выбор. И ты выбрал.
Я не знаю, что делать дальше.
Свекровь я простить не могу. Двадцать лет терпела меня ради внуков. Двадцать лет я была для неё никем.
Мужа я простить не могу. Он не защитил меня. Не встал на мою сторону. Продолжает общаться с женщиной, которая унизила его жену.
И теперь я вижу её в нём. Каждый день.
Её холодность. Её снисходительность. Её презрение.
Я смотрю на мужа — и вижу свекровь.
И хочу послать их обоих.
Иногда я жалею, что она высказалась.
Лучше бы я жила в неведении. Думала, что она просто сдержанная. Что со временем мы сблизимся.
Но теперь я знаю правду.
Двадцать лет она ненавидела меня. И терпела. Ради внуков.
Внуки выросли. Терпеть больше не нужно.
И муж выбрал её сторону.
Не прямо. Не открыто.
Но своими действиями. Своим молчанием. Своими поездками к ней.
Девочки, скажите.
Разрушит ли это наш брак?
Или можно жить дальше, зная, что муж не встал на твою сторону?
Можно ли любить человека, в котором видишь черты ненавистного тебе человека?
Можно ли простить свекровь, которая двадцать лет терпела тебя и наконец призналась в этом?
Я не знаю ответов.
Знаю только одно: двадцать лет брака. Трое детей. Общий дом.
Но я одна.
Потому что муж выбрал мать.
А я не знаю, как жить с этим выбором.
«Раз не любишь мою жену — вали из моей жизни».
Я хотела услышать эти слова от мужа.
Но он их не сказал.
Он сказал: «Она моя мать. Я не могу отвернуться от неё».
И этим отвернулся от меня.
Три года я живу с этой болью.
И не знаю, сколько ещё протяну.
Потому что каждый раз, когда он едет к ней, я чувствую предательство.
Каждый раз, когда он говорит её словами, я вижу её лицо.
Каждый раз, когда дети приезжают от бабушки с опущенными глазами, я понимаю: они тоже разрываются.
И я не знаю, как остановить это разрушение.
Может, кто-то из вас был в похожей ситуации?
Как вы справились?
Можно ли спасти брак, когда муж выбрал мать вместо жены?
Или это конец?
Мне страшно признавать, но я всё чаще думаю: конец.
Потому что я не могу жить рядом с человеком, который не защитил меня.
Я не могу смотреть на него и видеть её.
Я не могу каждый день чувствовать себя преданной.
Двадцать лет брака.
Трое детей.
Но я одна.
И я устала.