Свадьбу Павел и Мария сыграли скромно, средств шиковать не было. Молодые обвенчались и по новым, советским законам, 22 мая 1937 года зарегистрировали свой брак в ЗАГСе. Не знаю, верить в деревенские приметы или нет, но старики говаривали – играть свадьбу в мае – всю жизнь мается будешь. А жизнь у молодых и вправду сложилась непростая.
Павел привёл Марию в свою саманную избу, к матери. Мать, Мария Антоновна, Павел, его жена Мария, братья Василий, Михаил, Дмитрий, сестра Татьяна – все в одной комнатёнке. Теснота. Не разгуляешься. Ни одежды, ни мебели – стол, нары, лавки, печка, рукомойник. Так и жили. Молодым справили кровать. Остальные спали, где придётся, мальчишки спали на полу, Мария Антоновна с Танюшкой на нарах.
Жили промеж собой свекровь со снохой дружно, Мария Антоновна невестку любила, но уж больно тесно и неудобно было молодым в маленьком доме, решили они жить отдельно.
Переезда не побоялись и вскоре после свадьбы поехали искать счастье, а заодно работу и жильё в село Исянгулово. Павел устроился на работу бригадиром в МТС. Там, первого января 1938 года, у Павла с Марией родилась дочь Нина, а Мария Антоновна в сорок два года впервые стала бабушкой.
. Когда родился второй ребёнок у Марии и Павла – точно неизвестно, но почти перед самой войной. Мария Константиновна забеременела незадолго до того, как Павла забрали в Красную Армию. По воспоминаниям дочери и внука, Павла призвали на военную службу в 1938-39 гг. Мне удалось найти единственную запись о призыве на военную службу Азарьева Павла Прокофьевича 04.07.1940 г. Кугарчинским РВК Башкирской АССР, к ведению которого относились жители с. Исянгулово.
Перед армией Павел перевёз Марию с Ниночкой Черкассы. Родила Мария сына уже без Павла, но Толик, так Мария назвала сыночка, прожил недолго. Нина Павловна, старшая и единственно выжившая дочь Марии и Павла. вспоминала, что висела у них в бабушкином доме люлька, в которой лежал Толик, что заболели они с младшим братиком оба корью. Только ей посчастливилось выжить, а Толик умер.
Тогда сильно не переживали о смерти детей – Бог дал, Бог взял. Рожали много. Надеялись, что ещё нарожают ребятишек. Однако, Бог больше детей Павлу и Марии не дал.
Мария Антоновна и так-то детей любила, а уж малышей! Свои дети подросли, любви и терпения ей было не занимать. Любовь её к детям была с уважением и мягкостью: сроду голос не повысит, не то что руку поднимет. Ко всем находила свой подход.
Перво-наперво пошла она договариваться с местным батюшкой о том, чтобы покрестить внучку Ниночку. Церковь тогда была в сильном загоне. Всех бывших священников повысылали, да порасстреливали, как врагов народа. Венчались, крестили детей и отпевали покойников на дому, украдкой. Да и то, не вдруг получалось.
Был ли в то время в Черкассах свой батюшка, местный, или приезжал из другой деревни – никто не помнит, только покрестили Нину года в три. Она вспоминала, как налили в тазик тёплой водички, поставили таз на лавку, а Нину – в тазик. Батюшка поливал ей водичку на голову и молился. Рядом висела колыбелька Толика. Видимо, Толика тоже успели покрестить до его смерти.
«Без Бога не можно», – приговаривала Мария Антоновна внучке, поглаживая её по белёсой головке...
Ниночка росла своенравной, шустрой, с характером. Проказничала, своевольничала, но бабу Маню слушалась беспрекословно. Любила она «бабушку чёрную». Так звала Нина Марию Антоновну. Была ещё «бабушка белая» – Шевцова Евдокия Георгиевна, мать Марии Константиновны.
Почему так звала Ниночка своих бабушек, вы спросите? А вот почему.
Мария Антоновна была тёмная: и волосы, и цвет кожи, и глаза, и загар «прилипал» к ней навечно, будто сроду и не смывался с лица. После долгих, холодных, голодных зим с коротким днём и длинной ночью у всех станичников лица светлели, бледнели, а у неё – всё в одной поре – лицо тёмное, как смоль. Да и жизнь её не баловала, всё больше тёмной стороной поворачивалась. Одним словом – «чёрная» бабушка, зато душа такая светлая, словно, Бог всю белую краску, что у него была, щедро отвесил ей, Марии Антоновне, и ни разу не пожалел об этом.
А Евдокия Георгиевна Шевцова ликом – светлая, глаза голубые, кожа белая – вот и получила прозвище – «белая» бабушка. Но «белую» бабушку Ниночка не любила. И вот почему.
Как-то ночевала Нина у «белой бабушки», а та заставляла её съесть до конца ужин. То ли еда была нелюбимая, то ли повредничала Нина, только баба Дуня «натыкала» внучку лицом в тарелку. Крепко невзлюбила Ниночка после такого насилия и унижения бабу Дуню. Ведь «чёрная бабушка» никогда её не обижала, не ругала и, тем более, не применяла силу. Всё уговорами, выдумками, прибаутками. А «белая» особо не церемонилась, будто за человека не считала.
Характер у Ниночки сызмальства – стойкий, дерзкий, непреклонный, свободолюбивый, любознательный, не терпящий унижения и полный достоинства. Эта маленькая девчушка родилась такой, как рождаются или высокими, или полными, или с тонкой костью, или с голубыми глазами, или спокойными, или жертвенными – разными. И эти черты характера почти сразу видны у ребёнка. Ниночка родилась свободолюбивой. Поддавалась и уговаривалась только на уважение и достойное отношение к себе. Баба Маня это сразу почуяла.
Через участок Азарьевых проходил большой овраг (похоже, овраг этот был старым руслом реки Черкаски, протекавшей через деревню), на дне которого весной то ли от талых вод, то ли родников образовывалась канава с водой. Жарким летом канава пересыхала. Через овраг был проложен мостик, а на дне канавы вырыта копанка –глубокая яма, в которой собиралась и весной, и летом вода для полива огорода. Иногда в копанку пускали свежепойманную рыбу для хранения.
Огород сажали на высоком бережку канавы за мостками – лук, свеклу, морковь, тыкву, капусту. Огород кормил своими припасами и летом, и долгими зимами.
Время было военное, с едой – трудно. Никаких сладостей – сахара или конфет – и в помине не было. Деревенская ребятня, кто постарше, «выкручивалась», как могла. Кто свежие побеги от клёна жевали, кто сок берёзовый весной в лесах собирали, а летом ягоды – черёмуху, клубнику, паслён, ежевику в лугах и лесных оврагах. Но сладкого хотелось всегда (в старости этот дефицит сладкого у детей войны никуда не ушёл, многие пили чай, насыпая в бокалы по 5,6,7 ложек сахара, словно восполняя ту давнюю детскую мечту – наестся сахара от пуза, досыта).
Ниночку по малолетству ни в лес, ни в луга одну, без взрослых, не пускали. И тут она обнаружила в огороде у бабы Мани роскошные оранжевые цветочки на длинных тыквенных плетях. И, как выяснилось, если их отщипнуть от плети, засунуть в рот, то можно высосать такой сладкий сок! Вот и повадилась Ниночка в огород. Цветочек распустился – Ниночка слизала вкусненькую сладость, распустился – слизала. Сами цветочки, по простоте душевной, Ниночка тут же и бросала, в плети.
Недолго длилось Ниночкино счастье. Баба Маня обнаружила, что рискует в этом году остаться без урожая тыквы и сразу поняла, кто обрывает весь тыквенный цвет.
Ругать не стала. Придумала, как внучку отвадить ходить в огород. Бросила пару слов в никуда, как бы «промеждупрочим»:
– Кто на огород будет ходить без моего разрешения, то из копанки вылезет Баба-Яга и затащит к себе под воду.
Ниночка испугалась. Сильно. Охота была поесть сладенького, но копанку с Бабой-Ягой она страсть как боялась. Спустя несколько дней попросила её баба Маня в огород сходить за укропом и луком. Ниночка – ни в какую! «Боюсь, – говорит, – и всё!»
А баба Маня и тут придумала, как выйти из положения:
– Это ж я посылаю в огород. С моего разрешения будешь рвать. У меня с Бабой-Ягой уговор, чтоб не трогала тебя, когда я разрешу.
Страшно было Ниночке идти, но всё ж послушалась, пошла. Рвёт и приговаривает:
– Меня бабушка послала…меня бабушка послала…
И так, пока не нарвёт, всё приговаривает. Как нарвёт – бегом домой. Верила бабуле беспрекословно! Всего-то и было ей – годика три-четыре.
И ещё был случай. Любила Ниночка кошку. Сама маленькая, а кошка-то большущая, тяжёлая. Вот и приноровилась она кошку за голову таскать. Ручонками уцепит за шею, из последних силёнок поднимет над головой, а кошачьи ноги по полу волочатся.
Как отучить ребёнка, чтоб кошку не мучила. Баба Маня и тут обошлась без ругани и рукоприкладства:
– Ниночка, а ты видела ребятишек с большим животом, с большой головой и тоненькими кривыми ножками?
Ниночка кивнула головой, много в деревне было детей с рахитом.
– Так вот, если кошку выше головы поднимать, волосок в рот попадёт и сделается такое уродство с человеком, – добавила баба Маня.
Ниночка бабушке доверяла и безоговорочно выполняла все её просьбы и наказы. «Чёрная» бабушка была самым родным человеком. Чувствовал ребёнок, что бабуля любит её искренне, уважительно, невзирая на то, что ты ещё совсем маленький, но уже человек. После такого объяснения Ниночка на кошку и глядеть перестала, не то, чтоб за шею таскать.
Так и жили. С миром. В любви, уважении и согласии.
А там, далеко, шла война. И на фронт одного за другим стали забрать всех четырёх сыновей Марии Антоновны.
Первое время от Павла регулярно приходили письма: сначала из армии, где ему удалось один раз сфотографироваться и разослать фотографию родным, потом с войны.
Вскоре писем с фронта не стало. В самом начале войны, в конце 1941 года, пришло извещение о том, что Павел пропал без вести. Такое извещение было равносильно похоронке, хотя надежда ещё оставалась. Мало ли. Вдруг раненый где лежит в госпиталях в беспамятстве? Вон, Василий, сколько в лазаретах валялся. Хоть и инвалидом, но всё ж пришёл с войны! Вот и Паша придёт. Так думали обе Марии – мать и жена.
А пока – надо было крутиться. Платки вязать, огороды садить, детей и себя кормить. Военные годы – голодные годы. Всё отправлялось на фронт. На базаре днём с огнём продуктов не купить. А если и было что, то по цене золота. Платки тоже плохо продавались. Но бабы вязали. Чем ещё они могли заработать? Изматывали себя работой, как могли, лишь бы не думать о плохом.
Так прошёл 1941г., потом 1942, 1943, 1944… наши «погнали немцев» из России. Газеты и радио сообщали, что уж и до Германии дошли. Вот и победный 1945 год наступил, а Павла, как и вестей от него, всё не было. От младших сыновей –Михаила и Дмитрия – были, а от Павла – тишина. Надежда на его возвращение какое-то время ещё была, но с каждым днём, месяцем, годом таяла. А слёз на подушке ночами у матери и у жены становилось всё больше.
Мария Константиновна уж больше в солдатках прожила, чем с мужем-то, к одиночеству стала привыкать. Ниночка подросла и стала забывать отца. Почти все уцелевшие на войне односельчане вернулись в деревню, очень многих «поубивало» на войне и на них пришли похоронки. Были и те, кого домой отпустили не сразу, а через год-полтора после войны. Были даже чудесные случаи возвращения «погибших» и «пропавших без вести». Война –такое дело – фронтовая неразбериха, плохо работающая почта, плен, лагеря, лазареты… Только Павла среди них не было.
1046 год. Мария, Павлова жена, как говорили в деревне – «все жданки прождала». Смирилась, а и сколько уж ждать можно? Решила, что Павел погиб.
Обратил внимание на красивую женщину, Марию Константиновну, какой-то начальник с железной дороги и предложил ей выйти за него замуж. Работал он в соседнем Саракташе, на железнодорожной станции. С квартирой, с довольствием – состоятельный мужчина. Несколько раз Мане предложение делал. Она – ни в какую! Мужа, мол, жду. Война кончится, и Паша придёт. До последнего не верила, что погиб Павел. А тут, как сломалось в ней что-то. Надорвалось внутри. Устала одна. А Павла всё нет. Девчонку, Ниночку, растить надо. Тяжело одной-то, без мужика.
Завела она со свекровью, Марией Антоновной, разговор. Не к матери пошла, а к свекрови,
по-людски:
– Мама, предлагает мне тут один мужчина замуж. Вроде порядочный…При должности…При деньгах… Я его, конечно, не люблю, но, сами видите, Паши-то нет…Я и вам, мама, помогать буду, вам тоже вон как трудно… Всё ж полегче нам всем будет…
Говорит Маня, а сама – как песку наелась. Слова в горле застревают, слёзы из глаз –ручьём. Тут и Мария Антоновна прилюдно заплакала. Словно, прорвало в ней то, что много лет она держала в себе: и расстрел мужа, и нищету свою, и голод, и смерть последнего ребёнка…теперь вот Паша…
Утёрлась косынкой, высморкалась, успокоилась:
– Разве я могу тебе запретить, Мань? Сама решай…
Кинулась Маня к свекрови на шею, плачет, причитает:
– Мама, я помогать вам буду, мама. Сил моих нет смотреть, как Ниночка голодная, в обносках ходит.
По новой взвыли обе Марии. А тут и Ниночка, разобрала в чём дело, да как заверещит на всю избу:
– Не уйду! Не уйду никуда от бабы Мани. Не уйду! Бабулечка! Я кушать ничего не буду! Ты мне хлебушка не давай! Я просто с тобой жить буду, бабулечка, не надо меня кормить! Не уйду!
Вцепилась в бабу Маню мёртвой хваткой – не отдерёшь. Крик. Слёзы. Женский вой…
Воют бабы. Три поколения воют. Каждый о своём, женском…