Галина Сергеевна умерла тихо. Во сне. Врачи сказали — сердце.
Мы с Михаилом жили с ней последние пять лет. После смерти свёкра она осталась одна, мы переехали к ней.
Отношения у нас были... сложные.
— Оля, опять посуду плохо помыла, — говорила она каждое утром.
— Где плохо?
— Вот тарелка. Видишь развод?
— Не вижу.
— Плохо смотришь. Вот он.
— Это от воды.
— От плохого мытья.
— Галина Сергеевна...
— Что Галина Сергеевна? Надо лучше мыть.
— Я стараюсь.
— Мало стараешься.
Каждый день одно и то же. То посуда плохо помыта, то пол плохо подметён, то суп пересолён.
— Миша, поговори с мамой.
— О чём поговорить?
— О том, что она меня достала.
— Как достала?
— Придирается ко всему.
— Мама просто хочет порядок.
— Мама хочет меня извести.
— Не хочет.
— Хочет. Специально придирается.
— Оля, не выдумывай.
— Не выдумываю. Она меня ненавидит.
— Почему ненавидит?
— Потому что я тебя у неё забрала.
— Не забирала. Мы поженились.
— Для неё это одно и то же.
Михаил не верил. Думал, я преувеличиваю.
Но я же видела, как Галина Сергеевна на меня смотрит. Злобно. Недоброжелательно.
— Оля, суп готов?
— Готов.
— А почему так мало соли?
— Нормально соли.
— Мало. Совсем безвкусный.
— Вчера говорили — много соли.
— Вчера много, сегодня мало.
— Не может быть. Я одинаково солю.
— По-разному солишь. То много, то мало.
— Галина Сергеевна, может, вкус у вас меняется?
— У меня нормальный вкус. Это ты готовить не умеешь.
— Умею готовить.
— Не очень умеешь.
— Миша никогда не жаловался.
— Миша деликатный. Не хочет обижать.
— А вы не деликатная?
— Я мать. Я должна сказать правду.
— Какую правду?
— Что ты плохо готовишь.
Каждый приём пищи превращался в пытку. Что бы я ни приготовила — всё было не так.
— Оля, картошка сырая.
— Не сырая.
— Сырая. Попробуй.
— Нормальная картошка.
— Плохо сварила.
— Хорошо сварила.
— Тогда почему хрустит?
— Не хрустит.
— Хрустит. Слышишь?
И она демонстративно жевала, чавкая.
— Слышишь хруст?
— Не слышу.
— Плохо слышишь. Или не хочешь признавать.
— Галина Сергеевна...
— Что?
— Может, будете сами готовить?
— Зачем мне готовить? У меня есть невестка.
— Которая всё делает плохо...
— Которая должна научиться делать хорошо.
— А если не научусь?
— Научишься. Куда денешься.
Пять лет я это терпела. Каждый день. Каждый приём пищи.
Михаил не замечал. Или делал вид, что не замечает.
— Миша, мама опять на меня накинулась.
— За что?
— За борщ. Говорит, капуста не доварена.
— А может, действительно не доварена?
— Миша!
— Что? Я просто спрашиваю.
— Ты на чьей стороне?
— Ни на чьей.
— На маминой стороне.
— Не на маминой.
— На её стороне. Всегда её защищаешь.
— Не защищаю. Просто...
— Просто что?
— Просто мама старая. Больная.
— И поэтому имеет право меня мучить?
— Она тебя не мучит.
— Мучит. Каждый день придирается.
— Может, она хочет помочь?
— Какая помощь? Она меня унижает!
— Оля, не преувеличивай.
— Не преувеличиваю!
Но Михаил не слушал. Для него мама была святая.
Последний месяц Галина Сергеевна болела. Лежала в кровати, почти не вставала.
— Оля, принеси воды.
— Уже несу.
— Тёплой воды.
— Хорошо.
— Не горячей. Тёплой.
— Поняла.
— И в синем стакане.
— Почему в синем?
— В других не хочу.
— Хорошо.
Приносила воду в синем стакане.
— Это не тёплая. Это холодная.
— Тёплая.
— Потрогай сама.
— Нормальная температура.
— Для тебя нормальная, для меня холодная.
— Тогда скажите, какая нужна.
— Как парное молоко.
— Это сколько градусов?
— Не знаю градусов. Как парное молоко.
— Галина Сергеевна, я не корова. Откуда мне знать температуру парного молока?
— Должна знать. Хозяйка должна знать.
— Хорошо. Принесу погорячее.
— Не горячую! Как парное молоко!
Я мучилась, подбирая температуру. Приносила десять раз.
— Холодная... Горячая... Опять холодная... Опять горячая...
— Галина Сергеевна, может, сами подкорректируете?
— Как сама? Я больная.
— Добавите холодной или горячей воды...
— Это твоя обязанность.
— Какая обязанность?
— Ухаживать за больной свекровью.
— Я ухаживаю.
— Плохо ухаживаешь.
— Хорошо ухаживаю.
— Если бы хорошо, принесла бы воду правильной температуры с первого раза.
Три недели я носила воду. По десять раз в день.
Ни разу не угадала температуру.
— Оля, кашу.
— Какую кашу?
— Овсяную.
— На воде или на молоке?
— На молоке.
— Густую или жидкую?
— Нормальную.
— А какая нормальная?
— Не густая и не жидкая.
— Понятно.
Варила кашу средней густоты.
— Жидкая.
— Добавить овсянки?
— Поздно добавлять. Уже сварила.
— Тогда в следующий раз сделаю гуще.
— В следующий раз может быть густой.
— Тогда как надо?
— Нормально надо.
— А как это — нормально?
— Как я люблю.
— А как вы любите?
— По-разному люблю.
— Как по-разному?
— Иногда погуще, иногда пожиже.
— Откуда мне знать, какое сегодня настроение?
— Должна чувствовать.
— Как чувствовать?
— Интуицией.
— У меня нет интуиции на овсянку.
— Должна быть. У хорошей хозяйки есть.
— Галина Сергеевна, я не экстрасенс.
— Экстрасенс не нужен. Нужна внимательность.
— Я внимательная.
— Не очень.
Каждый день одно и то же. Каша не такая, чай не такой, подушка не так взбита.
— Оля, подушку поправь.
— Поправила.
— Плохо поправила.
— Как плохо?
— Неудобная.
— А как сделать удобную?
— Взбить лучше.
— Я хорошо взбила.
— Плохо взбила.
— Покажите, как надо.
— Я больная. Не могу показывать.
— Тогда объясните словами.
— Надо чувствовать.
— Что чувствовать?
— Как взбивать подушку.
— Галина Сергеевна, я не понимаю...
— Не хочешь понимать.
— Хочу понимать.
— Не хочешь. Специально делаешь всё плохо.
— Зачем мне специально?
— Чтобы мучить больную женщину.
— Не мучаю...
— Мучаешь. И радуешься.
— Не радуюсь...
— Радуешься. Думаешь: "Скорее бы сдохла."
— Не думаю такого!
— Думаешь. Всё равно думаешь.
— Галина Сергеевна...
— Что?
— Может, сиделку найдём?
— Зачем сиделка? Есть невестка.
— Которая всё делает плохо...
— Которая должна научиться.
— А если не научусь до вашего выздоровления?
— Выучишься. Некуда деваться.
Неделю назад она совсем слегла. Не вставала, только лежала.
— Оля...
— Да?
— Подойди...
— Иду.
— Ближе подойди...
— Подошла.
— Ещё ближе...
Наклонилась к ней.
— Оля... ты меня ненавидишь?
— Не ненавижу.
— Ненавидишь... я же вижу...
— Не ненавижу, Галина Сергеевна.
— Тогда почему так со мной?
— Как со вами?
— Плохо... всё плохо делаешь...
— Я стараюсь...
— Мало стараешься... или не хочешь...
— Хочу, Галина Сергеевна.
— Не хочешь... думаешь, скоро умру...
— Не думаю...
— Думаешь... и ждёшь...
— Не жду...
— Ждёшь... все ждут...
— Никто не ждёт.
— Миша тоже ждёт...
— Миша вас любит.
— Любит... но устал...
— Не устал.
— Устал... от больной матери...
— Галина Сергеевна, не говорите так...
— А как говорить? Правду говорю...
— Не правду...
— Правду... я всем надоела...
— Не надоели...
— Надоела... знаю...
Она заплакала.
— Галина Сергеевна...
— Что?
— Не плачьте...
— А что делать?
— Выздоравливайте.
— Не выздоровею... чувствую...
— Выздоровеете.
— Не выздоровею... и знаешь что?
— Что?
— Жалею...
— О чём жалеете?
— О том, что с тобой так...
— Как так?
— Плохо... придиралась...
— Не придирались...
— Придиралась... знаю...
— Забудьте...
— Не могу забыть... совесть мучает...
— Не мучайтесь...
— Мучаюсь... и хочу кое-что сказать...
— Что сказать?
— После... после моей смерти...
— Не говорите о смерти...
— Говорю... после смерти загляни в тумбочку...
— В какую тумбочку?
— В мою... в спальне...
— Зачем заглядывать?
— Найдёшь письмо...
— Какое письмо?
— Прочитаешь... поймёшь...
— Что пойму?
— Поймёшь... всё поймёшь...
Через два дня Галина Сергеевна умерла. Тихо. Во сне.
Похороны прошли быстро. Михаил плакал. Я тоже плакала — неожиданно для себя.
Вечером, когда все разъехались, я вспомнила о письме.
— Миша, мама говорила про какое-то письмо в тумбочке.
— Какое письмо?
— Не знаю. Сказала, после смерти найти в тумбочке.
— Пойдём посмотрим.
Зашли в спальню. Открыли тумбочку.
Внутри лежал конверт. На нём было написано: "Оле".
— Тебе письмо, — сказал Михаил.
Я взяла конверт. Руки дрожали.
Открыла. Достала листок.
Почерк знакомый, но слабый. Галина Сергеевна писала последние дни.
Начала читать:
"Оленька, доченька моя...
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. И я могу сказать тебе правду.
Пять лет я мучила тебя. Придиралась к каждой мелочи. Ты думала — я тебя ненавижу.
Не ненавижу. Люблю.
Люблю как дочь. Больше чем дочь.
Но мучала специально.
Зачем?
Сейчас объясню.
Когда Миша тебя привёл, я сразу поняла — ты хорошая девочка. Добрая, отзывчивая, искренняя.
И очень наивная.
Слишком наивная для этого мира.
Ты всем доверяла. Всех жалела. Со всеми была мягкая.
А мягких в жизни обижают.
Я решила тебя закалить.
Научить быть жёсткой. Научить отстаивать себя.
Поэтому придиралась. Специально.
Чтобы ты научилась огрызаться. Защищаться. Говорить "нет".
Но ты не научилась.
Пять лет терпела молча. Сносила все мои капризы.
Я злилась. На себя злилась.
Думала — может, сильнее давить надо? Чтобы ты наконец взорвалась?
Но ты не взрывалась. Терпела.
И я поняла — не получается у меня тебя переделать.
Ты такая, какая есть. Мягкая. Добрая.
И это хорошо.
Это твоя сила, а не слабость.
Оленька, прости меня.
Прости за все пять лет.
Я хотела как лучше, а получилось как всегда.
Хотела тебя защитить от мира, а сама стала тебя мучить.
Теперь объясню ещё кое-что.
Ты думала — я не замечаю, как ты стараешься.
Замечала всё.
Как ты вставала в шесть утра, чтобы приготовить мне завтрак.
Как по десять раз переделывала кашу, пока не угадаешь температуру.
Как носила воду в синем стакане, хотя знаю — ты терпеть не можешь этот стакан.
Как гладила мне постель каждый день.
Как покупала мне любимые конфеты на свои деньги.
Как сидела со мной по ночам, когда мне было плохо.
Видела всё. И сердце разрывалось.
Хотела сказать "спасибо". Хотела обнять. Хотела сказать, что ты лучшая невестка на свете.
Но не могла.
Боялась показаться слабой.
Боялась, что если стану мягкой, ты перестанешь стараться.
Глупая я была. Старая дура.
Думала, что знаю, как надо.
А знала только, как делать больно.
Оленька, ты золотая.
Таких невесток поискать надо.
Миша счастливчик. Только не понимает этого.
Мужики вообще ничего не понимают.
Им объяснять надо на пальцах.
Объясни Мише, какая ты хорошая.
Пусть ценит.
А то привык, что ты всё терпишь.
Не терпи больше. Научись говорить "нет".
Я тебя не научила, может, жизнь научит.
И ещё кое-что.
В шкафу лежит коробка. Голубая коробка на верхней полке.
Открой её.
Там подарки для тебя. Копила пять лет.
Каждый месяц покупала что-нибудь.
Хотела подарить на день рождения. Или на Новый год.
Но всё время откладывала. Думала — рано ещё.
Теперь уже поздно дарить самой.
Дарю после смерти.
Там кольцо с изумрудом. Моё обручальное.
Носи на здоровье.
Серьги с жемчугом. Свекрови моей принадлежали.
Теперь твои.
Браслет золотой. В ломбарде покупала.
Тебе пойдёт. У тебя красивые руки.
Платок шёлковый. Французский.
Дорогой очень. Две пенсии потратила.
Духи. "Шанель". Твои любимые.
Помню, как ты в магазине на них смотрела.
Хотела купить тебе сразу, но постеснялась.
Вернулась потом одна. Купила.
И ещё много всего.
Книги. Помню, ты любишь читать.
Шоколад швейцарский. Самый дорогой.
Чай китайский. Элитный.
Всё для тебя копила.
Оленька, не плачь.
Знаю, плачешь. Вижу сквозь письмо.
Не надо плакать.
Радоваться надо.
Что мучения кончились. Твои мучения.
Что больше никто не будет к тебе придираться.
Что можешь жить спокойно.
И ещё радоваться надо, что ты такая хорошая.
Что у тебя доброе сердце.
Что умеешь прощать.
Я знаю — ты меня простишь.
Потому что любишь.
Да, да. Ты меня любишь.
Не говорила никогда, но я чувствовала.
По глазам чувствовала.
Когда я болела последний месяц, ты на меня смотрела с жалостью.
Не со злостью. С жалостью.
И я понимала — любишь старую дуру.
Несмотря ни на что.
За что ты меня любишь?
За то, что мучила пять лет?
За то, что жизнь отравляла?
Не знаю, за что.
Но знаю, что любишь.
И это меня спасает.
Спасает от чувства вины.
Если бы ты меня ненавидела, я бы с ума сошла.
А так — ничего. Можно умирать спокойно.
Оленька, береги Мишу.
Он хороший мальчик. Только ленивый.
И маму свою слишком любил.
Слепо любил.
Не видел, что я тебя мучаю.
Или видел, но молчал.
Не сердись на него за это.
Он просто не знал, как между нами двумя выбирать.
Между матерью и женой.
Трудно мужчинам в таких ситуациях.
Теперь тебе будет легче.
Я не буду между вами стоять.
Живите счастливо.
Рожайте детей.
Много детей рожайте.
Я внуков не дождалась. Жалко.
Но вы не торопитесь из-за этого.
Когда будете готовы — тогда и рожайте.
Только помните — дети это счастье.
Самое большое счастье в жизни.
У меня был один Миша. Мало.
У вас пусть будет много детей.
И назовите одну девочку Галей.
В мою память.
Хочется, чтобы имя моё не забылось.
Чтобы кто-то носил.
Оленька, кончаю письмо.
Сил нет больше писать.
Рука дрожит. Глаза слезятся.
Последний раз скажу — прости меня.
И помни — я тебя очень любила.
Только не умела показать.
Теперь умею. Поздно только.
Твоя свекровь Галя."
Я дочитала письмо и разрыдалась.
Михаил взял листок, прочитал сам.
Тоже заплакал.
— Оля... я не знал...
— Что не знал?
— Что мама тебя так мучила...
— Знал.
— Не знал...
— Знал, но молчал.
— Прости меня...
— За что?
— За то, что не защищал...
— Поздно просить прощения.
— Не поздно...
— Поздно. Пять лет прошло.
— Оля, ну что я мог делать?
— Мог защитить жену.
— Как защитить?
— Сказать маме, чтобы не придиралась.
— Она бы не поняла...
— Поняла бы.
— Не поняла. Ты же видишь — она сама страдала.
— Страдала, но продолжала меня мучить.
— Думала, что так правильно...
Мы пошли к шкафу. Нашли голубую коробку.
Открыли.
Там действительно лежали подарки. Много подарков.
Кольцо с изумрудом в бархатной коробочке.
Серьги с жемчугом в красивой упаковке.
Золотой браслет.
Шёлковый платок.
Духи "Шанель".
Книги — пятнадцать штук.
Элитный шоколад — десять плиток.
Китайский чай — пять пачек.
И записка: "Моей любимой невестке Оленьке. От свекрови Гали."
Я снова заплакала.
— Оля... — обнял меня Михаил.
— Что?
— Прости меня и маму...
— Маму прощаю.
— А меня?
— Не знаю...
— Оля, я люблю тебя...
— Поздно говорить.
— Не поздно...
— Пять лет молчал. Теперь слова нашёл?
— Оля, я правда не понимал...
— Не хотел понимать.
— Хотел... но мама...
— Мама была важнее жены.
— Не важнее...
— Важнее. Всегда её сторону принимал.
— Я пытался быть справедливым...
— Справедливым? Когда она меня унижала каждый день?
— Она не унижала... она просто...
— Унижала. И ты это видел.
— Оля...
— Что Оля?
— Можем ли мы начать сначала?
— Как сначала?
— Забыть всё. Жить по-новому.
— Забыть пять лет унижений?
— Попробовать забыть...
— Не получится.
— Почему?
— Потому что я изменилась.
— Как изменилась?
— Стала другой.
— Какой другой?
— Более жёсткой.
Я действительно почувствовала что-то внутри. Как будто что-то сломалось. И срослось по-новому.
— Миша, твоя мама хотела меня закалить.
— Да...
— Знаешь что? Получилось.
— Как получилось?
— Я больше не буду всё терпеть.
— Что не будешь терпеть?
— Неуважение к себе.
— Я тебя уважаю...
— Пять лет не уважал.
— Теперь буду...
— Поздно.
— Оля, дай шанс...
— Какой шанс?
— Доказать, что я изменился.
— Ты не изменился. Ты просто мама умерла.
— Не только поэтому...
— Именно поэтому. Больше некого выбирать между мной и мамой.
— Оля...
— Миша, я устала.
— От чего?
— От того, что меня не ценят.
— Я тебя ценю...
— Начал ценить после смерти мамы.
— Ценил и раньше...
— Врёшь.
Михаил сел на кровать.
— Что ты хочешь?
— Хочу, чтобы меня любили.
— Я тебя люблю.
— Доказывай делами.
— Как доказывать?
— Защищай меня. Всегда. От всех.
— Буду защищать.
— Уважай моё мнение.
— Буду уважать.
— Не молчи, когда кто-то меня обижает.
— Не буду молчать.
— Ценишь то, что я делаю.
— Ценю.
— Говори об этом вслух.
— Буду говорить.
Я взяла кольцо с изумрудом. Надела на палец.
— Красивое кольцо, — сказал Михаил.
— Да. Мама вкус имела.
— Имела...
— Жаль, что не при жизни подарила.
— Стеснялась, наверное...
— Не стеснялась. Боялась показать слабость.
— Боялась...
— Глупая была. Но любила.
— Любила... и тебя, и меня...
— Меня любила, а тебя баловала.
— Как баловала?
— Позволяла не замечать, что жену мучают.
— Я не специально не замечал...
— Специально. Удобно было.
— Оля...
— Что?
— Прости меня. Пожалуйста.
Я посмотрела на него. Михаил плакал.
— За что прощать?
— За пять лет равнодушия.
— Не равнодушия. Трусости.
— За трусость.
— И за что ещё?
— За то, что не защитил...
— И за что ещё?
— За то, что выбирал маму...
— И?
— И за то, что не ценил...
— И?
— Не знаю... скажи сама...
— За то, что заставил меня пять лет доказывать, что я хорошая жена.
— Да...
— За то, что я сомневалась в себе.
— Да...
— За то, что думала — может, я действительно всё плохо делаю.
— Оля, прости...
— За то, что я чувствовала себя виноватой.
— Прости...
— За то, что плакала по ночам.
— Ты плакала?
— Каждую ночь. Пять лет.
— Я не знал...
— Не хотел знать.
Михаил встал с кровати. Подошёл ко мне.
— Оля, что мне делать?
— Что хочешь делать?
— Хочу вернуть тебя.
— Никуда я не уходила.
— Уходила. Внутренне уходила.
— Да. Ушла.
— Можно тебя вернуть?
— Можно.
— Как?
— Любить по-настоящему.
— Я и так любил...
— Не так. Удобно любил.
— Как надо?
— Безусловно. Как мама меня любила.
— Как мама?
— Она меня мучила, но любила безусловно.
— А я?
— А ты любил условно.
— Какие условия?
— Если мама не возражает. Если удобно. Если не надо выбирать.
— Теперь я буду любить безусловно.
— Посмотрим.
— Оля...
— Что?
— Ты меня простишь?
Я посмотрела на письмо свекрови.
"Научись говорить нет".
Но не хочется говорить "нет". Хочется дать шанс.
— Прощу.
— Правда?
— Правда. Но с условиями.
— Какие условия?
— Первое. Никогда больше не будешь выбирать между мной и кем-то ещё.
— Не буду.
— Второе. Будешь защищать меня всегда.
— Буду.
— Третье. Будешь говорить, что любишь.
— Каждый день буду говорить.
— И последнее. Будешь благодарить за то, что я делаю.
— Буду благодарить.
— Тогда прощаю.
Михаил обнял меня.
— Спасибо...
— Не благодари. Это мама тебе шанс даёт.
— Как мама?
— Она меня научила прощать.
— Научила?
— Пять лет учила. Своим примером.
— Каким примером?
— Показала, что можно мучить человека и при этом любить.
— И ты будешь меня мучить?
— Не буду. Но буду требовать.
— Чего требовать?
— Уважения к себе.
— Я буду тебя уважать.
— Посмотрим.
Вечером мы сидели на кухне. Пили чай китайский. Элитный. Из маминой коробки.
— Оля, а что будем делать с мамиными вещами?
— Оставим как есть.
— Всё оставим?
— Пока всё. Потом решим.
— А комнату?
— Комнату не трогаем. Пусть будет.
— Почему?
— Потому что там её дух живёт.
— Какой дух?
— Дух женщины, которая меня любила.
— Странно любила...
— По-своему любила. Но искренне.
— Ты её действительно простила?
— Простила. Полностью.
— А меня?
— Тебя простила условно.
— На испытательный срок?
— Да. На испытательный срок.
— Сколько испытательный срок?
— Год.
— А потом?
— Потом посмотрим.
— На что посмотрим?
— Изменился ты или нет.
— А если не изменюсь?
— Разведёмся.
— А если изменюсь?
— Будем жить счастливо.
— Оля, а ты изменилась?
— Сильно изменилась.
— В чём изменилась?
— Перестала бояться говорить правду.
— Какую правду?
— Что мне не нравится. Что меня обижает.
— Раньше боялась?
— Боялась. Думала — если буду требовать, перестанешь любить.
— А теперь?
— А теперь понимаю — если не буду требовать, уважать не будешь.
— Это мама научила?
— Мама. Своим письмом.
— Что именно научила?
— Что любовь и уважение — разные вещи.
— Как разные?
— Любить можно и без уважения. А жить нельзя.
— Я тебя и люблю, и уважаю.
— Теперь уважаешь. После письма.
— Уважал и раньше...
— Не показывал.
— Теперь буду показывать.
— Каждый день буду проверять.
— Как проверять?
— По мелочам. Как мама проверяла.
— Будешь ко мне придираться?
— Буду требовать внимания к себе.
— Я внимательный...
— Научишься быть ещё внимательнее.
Михаил улыбнулся.
— Ты действительно изменилась.
— Как изменилась?
— Стала сильнее.
— Стала честнее.
— Честнее?
— Перестала притворяться, что мне всё нравится.
— А что тебе не нравилось?
— То, что ты со мной как с мебелью общался.
— Как с мебелью?
— Привык, что я есть. Не замечал.
— Замечал...
— Не ценил.
— Теперь буду ценить.
— Буду каждый день напоминать.
— Как напоминать?
— Говорить, что хочу услышать "спасибо".
— За что спасибо?
— За ужин. За убранную квартиру. За выстиранные рубашки.
— Я думал, ты это просто так делаешь...
— Просто так никто ничего не делает.
— Делает...
— Не делает. Все ждут благодарности.
— А ты ждала?
— Пять лет ждала.
— Почему не говорила?
— Боялась показаться меркантильной.
— А теперь не боишься?
— Теперь понимаю — это не меркантильность.
— А что?
— Нормальная человеческая потребность.
Через месяц я поняла — Михаил действительно изменился.
Стал говорить "спасибо" за каждую мелочь.
Стал спрашивать, как дела.
Стал замечать, когда я устаю.
— Оля, отдыхай. Посуду я помою.
— Не надо...
— Надо. Ты целый день работала.
— Я привыкла...
— А я привык не помогать. Плохо привык.
— Миша, ты меня удивляешь...
— Чем удивляю?
— Стал внимательным.
— Стал ценить.
— Что ценить?
— То, что ты для меня делаешь.
— А раньше не ценил?
— Считал само собой разумеющимся.
— А теперь?
— Теперь понимаю — ничего само собой разумеющегося нет.
— Правильно понимаешь.
— Мама оказалась права.
— В чём права?
— Сказала в письме — тебя нужно ценить.
— Сказала.
— Жаль, что при жизни не объяснила мне это.
— Боялась вмешиваться в наши отношения.
— Зря боялась. Могла бы мне мозги вправить.
— Думала, ты сам поймёшь.
— Не понял бы. Мужики тупые.
— Не все.
— Многие. Нас по головке гладить надо.
— Мама это знала. Поэтому письмо написала.
— Умная была. Хитрая.
— И добрая. Очень добрая.
— Да. Добрая.
Прошёл год. Испытательный срок закончился.
— Оля, ну как? Прошёл испытание?
— Прошёл.
— На отлично?
— На хорошо.
— А что не хватает до отлично?
— Романтики.
— Какой романтики?
— Цветов. Комплиментов. Сюрпризов.
— Буду дарить цветы.
— Каждую пятницу.
— Каждую пятницу. И делать комплименты.
— Каждый день.
— Каждый день.
Вчера была годовщина смерти свекрови. Мы ходили на кладбище.
Принесли цветы. Поставили на могилу.
— Спасибо, мама, — сказал Михаил.
— За что спасибо?
— За то, что научила ценить жену.
— Спасибо, Галина Сергеевна, — сказала я.
— За что спасибы?
— За то, что научили любить себя.
Вечером сидели дома. Пили чай. Китайский. Элитный.
Из маминой коробки.
— Оля, а ты счастлива?
— Счастлива.
— Полностью счастлива?
— Почти.
— Чего не хватает?
— Детей.
— Хочешь детей?
— Очень хочу.
— Тогда будем делать детей.
— Будем.
— А если дочка родится?
— Назовём Галей.
— В честь мамы.
— В честь женщины, которая нас научила друг друга любить.
— Странно научила...
— По-своему. Но научила.
И знаете что? Я ей за это благодарна.
За то, что мучила меня пять лет.
За то, что научила терпеть.
За то, что показала — любовь может быть разной.
Даже через боль.
Даже через непонимание.
Главное — искренней.
А искренняя любовь всегда найдёт дорогу к сердцу.
Пусть и через письмо после смерти.