В старом доме под мерцание огня дед открывает внуку тайну о душе, которая не смогла забыть любовь даже после смерти. Это история о вечном поиске, о памяти сильнее времени и о том, как даже вечность способна затерять сердце.
Вечер застилал окна деревенского дома сизым, предгрозовым свинцом. В печке потрескивали дрова, отбрасывая на стены танцующие тени. Девятилетний Артёмка, забравшись на дедушкин диван и поджав под себя ноги, уставился на старика.
— Деда, а что такое любовь? — выпалил он, как всегда, невпопад, после долгого молчания.
Дед оторвал взгляд от огня. Его лицо, испещрённое морщинами, как картой прожитых лет, было похоже на высохшую речную глину. Он помолчал, глядя куда-то внутрь себя, в ту даль, куда не достать взгляду.
— Это, внучек, длинная история. Почти бесконечная. Хочешь, я расскажу тебе одну сказку? Не совсем сказку... Быль о душе, которая очень хотела любить.
Артёмка кивнул, притихнув.
Дед откашлялся, и его голос приобрёл низкое, повествовательное звучание, будто он читал с древнего, невидимого свитка.
Он появился в её жизни, как рыцарь в ржавых латах из картонного щита и палки-меча. Поводом послужила разбитая коленка, её, пятилетней Лики, и её же горькие слёзы, в которых солёной кашей плавали песчинки дворового асфальта. Он поднял её, отряхнул платьице, и в ответ получил не просто улыбку — он получил ключ от целого мира. С тех пор он стал её тенью и щитом. А она — его светом. Когда от непонятной болезни скоропостижно скончался его хомяк по имени Прошка, она не говорила ничего. Просидела с ним на подоконнике всё воскресенье, положив свою маленькую ладонь на его сжатую в кулак руку. И эта немая поддержка была крепче всех слов на свете.
Они росли, и их дружба, пройдя через все бури отрочества, незаметно перезрела в иное, более сложное и глубокое чувство. В шестнадцать они поняли, что не могут дышать порознь. Их первый поцелуй был не взрывом страсти, а тихим, почти торжественным соединением. Логичным продолжением их общего дыхания. Они стали друг для друга всем: любовниками, друзьями, семьёй. Жизнь проверяла их на прочность — то бедностью, то предательством, то чёрными полосами неудач. Но они стояли, как два дерева, сросшиеся корнями. «Пока мы вместе, мы непобедимы», — говорил он. И она верила.
Ей было тридцать четыре, когда врачи вынесли приговор, сухой и безжалостный, как стук метронома. Редкая, агрессивная болезнь. Дорогое, экспериментальное лечение за границей. Надежда была призрачной, как туман над рекой в предрассветный час, но он ухватился за неё с яростью обречённого. Он продал всё, что они с таким трудом нажили, взял неподъёмные кредиты, работал по двадцать часов в сутки, превратившись в тень самого себя. Он торговал своей мечтой стать архитектором, своим временем, своим здоровьем — всем, лишь бы купить ей ещё один день, ещё один вздох. Лика слабела на его глазах, но её глаза, огромные в исхудавшем лице, по-прежнему светились для него одной лишь нежностью. «Не надо, — шептала она, проводя пальцами по его исчерченному заботами лбу. — Мы ведь летать хотели, а не в землю смотреть».
Она умерла тихим утром, положив свою ладонь на его руку. Свет в её глазах погас, и его личный свет погас вместе с ним. Мир превратился в чёрно-белое, беззвучное кино. Он был пустой скорлупой, в которой бушевала лишь одна мысль: они мечтали научиться летать.
Мост был высоким, как их мечты. Ветер свистел в ушах старую песню. Перед тем как шагнуть в пустоту, он закрыл глаза и увидел её — не больную, уставшую, а ту самую девочку с разбитой коленкой. Он увидел их первое свидание у реки, её смех, смешивающийся с шумом воды. Они летали в своих мечтах, а теперь он летел навстречу ей. Полет был коротким и вечным. Удар о воду был не болью, а освобождением от груза плоти.
И тут, внучек, начинается самое странное. Его сознание очнулось не в раю и не в аду. Оно очнулось на Огромном Перроне.
Дед сделал паузу, давая мальчику представить. Артёмка сидел, затаив дыхание, его глаза были широко раскрыты.
— Это был бесконечный зал из полированного камня и мягкого света, где под высоким, невидимым потолком беззвучно парили тени других душ. Не было ни ангелов, ни демонов. Были лишь Инспекторы — бесстрастные существа из сияния, которые объяснили ему правила: реинкарнация. Очищение. Забвение. Душа, освобождённая от боли и памяти прожитой жизни, но обогащённая её опытом, отправляется в новое тело, в новый мир.
Но он чувствовал всё. Всю боль, всю любовь, всё отчаяние. Очищение не сработало. «Сбой, — донёсся до него безразличный голос Инспектора. — Самоубийство нарушает процесс. Пройдёт со временем».
И тогда он увидел её.
Она стояла в нескольких шагах, такая же молодая и прекрасная, как в день их первой встречи. Его сердце, которого больше не было, забилось в груди, которой не существовало.
«Лика!» — крикнул он беззвучно.
Она обернулась. Её взгляд был чистым, ясным и абсолютно пустым. В нём не было ни капли узнавания. Она смотрела на него, как на случайную пылинку в луче света.
«Я не знаю вас», — произнесли её губы, и эти слова убили его во второй раз.
Он бросился к Инспекторам, умоляя, требуя, взывая к несуществующей справедливости. «Мы должны быть вместе! Отправьте нас вместе!»
«Невозможно, — был холодный ответ. — Маршрут определяется случайно. Вы должны забыть».
Но он не забыл. Он помнил всё. И это воспоминание стало его проклятием и его силой. Он видел, как Лику направили к одному из порталов — вратам в новую жизнь. И в тот миг, когда её душа растворилась в сиянии, он, помнящий каждую её улыбку и каждую слезу, совершил невозможное. Он не пошёл напролом. Он вычислил ритм, частоту, вибрацию её ухода. Он был частью системы, которая дала сбой, и он использовал этот сбой как ключ. Собрав всю свою волю, всю свою неизжитую любовь, он ринулся вслед за ней, разрывая установленный порядок вещей.
Новый мир был миром стали и пепла. Он родился в теле Арриона, в эпоху бесконечных войн. Континенты пылали, города превращались в руины. Память стала его демоном и его двигателем. Он помнил всё. Помнил её лицо. Эта память сделала его безжалостным и целеустремлённым. Он стал успешным, могущественным, построил империю на обломках. Но всё его богатство, вся его власть были лишь средством для одной цели — найти её.
Он искал её годами. И нашёл.
Она работала врачом в полевом госпитале на окраине дымящегося мегаполиса. Её звали Элира. Когда он подошёл к ней, его душа, не знавшая покоя, замерла в ожидании чуда.
Она подняла на него усталые глаза. Глаза, в которых не было ни капли узнавания. Только профессиональная отстранённость и глубокая, неизбывная усталость от войны.
«Я могу вам помочь?» — спросила она.
В этот момент сирены воздушной тревоги взревели, разрывая небо. На город обрушился массированный ракетный удар. Сначала был оглушительный грохот, потом — нарастающий свист падающей стали. Он не видел смысла бежать.
Он посмотрел на неё — эту незнакомку, бывшую смыслом его существования. И шагнул к ней, не для защиты, а просто чтобы быть рядом в последний миг. Она в ужасе прижалась к стене, глядя на приближающуюся смерть.
В последнее мгновение, когда свет падающей ракеты уже ослепил их, их взгляды встретились. И в её глазах, полных страха, что-то мелькнуло. Что-то неуловимое, глубинное, какая-то тень давно забытого чувства. Может, ему это только показалось.
Смерть пришла быстро — ослепительная вспышка, испепеляющий жар, а потом — ничто.
На этот раз очищение прошло гладко. Его душа, наконец, освободилась от бремени памяти. Она стала чистой, готовой к новому пути. Но когда его душа, уже ничего не помнящая, проходила мимо её такой же чистой души, в самой её сердцевине, в самых потаённых её глубинах, что-то дрогнуло. Что-то екнуло.
Дед замолчал. В горнице было слышно только потрескивание поленьев да учащённое дыхание Артёмки. Мальчик сидел, обхватив колени, его взгляд был устремлён в пустоту, полную образов из дедовой истории.
— И... что же с ним стало? — прошептал он наконец. — Где теперь эта душа?
Старик медленно повернул к внуку своё мудрое, усталое лицо. В его глазах отражался огонь и бездонная глубина ночи за окном.
— Не знаю, внучек. Никто не знает. Может, она скитается где-то далеко, в иных мирах. А может... — Дед положил свою тёплую, жилистую руку на голову мальчика. — Может, она давно умерла. А может, сидит сейчас рядом с тобой, и даже не догадывается, что ищет.
Артёмка вздрогнул и притих, вглядываясь в дедовы глаза, будто надеясь найти в них разгадку этой вечной, бесконечной тайны.