Вера сидела посреди просторной, залитой ослепительным сентябрьским солнцем гостиной. Воздух, еще не привыкший к человеческому дыханию, пах свежей краской, новым ламинатом и безжизненной чистотой. Пылинки танцевали в лучах света, падающих от огромного панорамного окна, за которым открывался вид на ухоженный двор с фонтаном — вид, о котором они так долго мечтали.
Но Вера не видела ни солнца, ни фонтана. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и горько, безутешно плакала. Глухие, надрывные рыдания вырывались из самой глубины ее души, сотрясая ее хрупкое тело. Слезы текли ручьями по ее бледным щекам, капали на дорогой кафель, оставляя темные круглые пятна.
Эта квартира — просторная, светлая, новая, с современной отделкой и видом на парк — была воплощением их с Сашей общей мечты. А теперь она была всего лишь бетонной коробкой, склепом для ее счастья. Не нужна была ей эта квартира без мужа. Она это теперь, с пронзительной и беспощадной ясностью, поняла.
Словно кинолента, в ее сознании начали прокручиваться кадры прошлой жизни. Не этой, нарядной и бездушной, а той — тесной, шумной, наполненной смехом и ссорами, пахнущей котлетами и свежим хлебом. Та съемная «хрущевка» на окраине города... Как же она ее ненавидела тогда! Тесные комнаты, вечно скрипящие полы, соседи за тонкой стенкой, старый протекающий кран на кухне. Она, молодая, амбициозная, так хотела красивой жизни, что не замечала самого главного — что стены этого скромного жилища были пропитаны любовью.
Она торопила мужа. Пилила его. Эти слова теперь жгли ее изнутри, как раскаленное железо.
—Саш, ну когда уже? Все живут как люди! У Ленки из моего отдела муж трешку купил, а мы тут в этой конуре ютимся! Ты хоть стараешься?
Она видела,как тускнеют его добрые, карие глаза, как он устало проводит рукой по лицу после долгого рабочего дня. Но он никогда не огрызался, не просил оставить его в покое. Он сильно любил свою жену. Подходил, обнимал ее сзади, пока она с раздражением мыла посуду в раковине с рыжими подтеками, и прижимался губами к ее виску.
—Успокойся, любимая. Я обещаю, у нас все будет. И квартира, и машина, и все, что захочешь. Только не нервничай, пожалуйста. Вместе мы все преодолеем.
А она... она отворачивалась. Она не верила. Ей казалось, что он слишком мягкий, недостаточно напористый для этого жестокого мира. Она не ценила эту мягкость, эту неизменную преданность.
И тут память, словно сострадательный судья, отбросила ее еще дальше, в самую начало их пути. В ту самую Веру, которая выходила замуж без особой любви. Он был удобен, надежен, его чувства были очевидны и не требовали ответных игр. Она принимала его поклонение как должное. А он... он все видел и понимал. Но не отступал.
Однажды,после небольшой ссоры, она бросила ему в сердцах: «Саша, ты не понимаешь! Мне кажется, я не могу тебя так любить, как ты меня!»
Он посмотрел на нее с такой бездонной нежностью и грустью,что у нее на мгновение перехватило дыхание. Он взял ее руку и просто сказал: «Ничего. Моя любовь на всех хватит. И на тебя, и на наших будущих детей. Потерпи немного, ты привыкнешь ко мне».
Потом родился Андрей. Крошечный, красный, с густой шевелюрой. И Вера, глядя, как этот большой, сильный мужчина трепетно качает на руках их сына, как поет ему колыбельные басом, как ночами дежурит у кроватки, почувствовала первую трещину в ледяной броне вокруг своего сердца.
Через два года на свет появился Виталик. Двое детей, невыносимая жара в той съемной квартире летом, вечный беспорядок, пеленки, распашонки... Она валилась с ног от усталости. И снова он был ее каменной стеной. Готовил, убирал, вставал к детям по ночам, чтобы она поспала. Он работал на двух работах, но всегда находил для нее силы и время.
Александр мечтал о дочке. Говорил, глядя на спящих сыновей: «Вот бы лялечку. С бантиками. Ты бы ее, Верка, как куклу наряжала». Он представлял, как будет ее баловать, как будет гордо водить за ручку.
И Вера оттаяла. Лед растаял под лучами его бесконечного терпения, заботы и доброты. Она смотрела на него — уставшего, но всегда улыбчивого, сильного, но такого нежного с детьми, — и однажды осознала, что сердце ее забилось чаще не от раздражения, а от любви. Она поняла, что лучше Саши нет человека на свете. Он стал для нее не просто мужем, а домом, крепостью, самым близким и родным существом.
Их жизнь, даже в той тесной «хрущевке», наполнилась новым, теплым светом. Он, как и обещал, дарил подарки, цветы без повода. Пусть это были не роскошные букеты, а скромные гвоздики, купленные у метро. Пусть не бриллианты, а сережки из недорогого магазина. Но для нее они были дороже всех сокровищ мира, потому что были подарены с любовью. Они смеялись, строили планы, мечтали о той самой квартире, в которой она сейчас сидела одна. Он наконец-то получил большую должность, они накопили на первоначальный взнос. Процесс покупки и ремонта был счастливой суматохой, они вместе выбирали обои, технику, планировали расстановку мебели.
Но вот счастье Веры неожиданно оборвалось. Однажды утром, собираясь на работу, Александр пожаловался на сильную боль в груди. «Просто простудился, пройдет», — бледно улыбнулся он. Но через час его не стало. Обширный инфаркт. Врачи в больнице только разводили руками: «Не спасли. Очень поздно обратились».
Мир Веры рухнул. Он растворился в одночасье, оставив после себя лишь оглушительную тишину и невыносимую боль.
Здоровье мамы Веры, которая всегда помогала с внуками, тоже резко подорвалось — сказались переживания и постоянный стресс.
А дети... Андрею было десять, Виталику — восемь. Они не до конца понимали, что произошло, но ощущали пустоту. Андрей замкнулся в себе, перестал смеяться. Виталик начал плохо спать, по ночам ему снился папа, и он приходил к маме, забирался под бок и тихо плакал. «Мама, а папа вернется? Он же обещал в зоопарк в эту субботу». Детский стресс был тихим, но оттого не менее страшным проявлением общей беды.
Это была огромной, невосполнимой потерей для всех. На похоронах было очень-очень много людей. Коллеги, друзья, родственники, соседи со старой квартиры. Все говорили о Саше как о человеке редкой души, отзывчивом, трудолюбивом, светлом. Вера, держась за руки сыновей, смотрела на этот людской поток и не могла поверить, что все эти люди пришли проститься с ее Сашей, с тем мальчиком, чью любовь она когда-то так небрежно отталкивала.
И вот это все — и съемную квартиру, и свои упреки, и его терпение, и рождение детей, и первую осознанную любовь, и его подарки, и утро его смерти, и слезы его матери, и испуг в глазах своих сыновей, и море людей на кладбище — все это вспомнила Вера, сидя на полу в своей новой, безрадостной квартире-мечте.
Ей было невыносимо грустно. Грусть эта была тяжелой, физически ощутимой, как камень на сердце. Она обняла свои колени и тихо прошептала в пустоту:
—Прости меня, Саш. Прости за все. Я теперь все поняла.
За окном зажглись фонари,окрасив комнату в холодные синеватые тона. Ей предстояло жить дальше. Ради детей, ради его памяти. Но сейчас она просто сидела и плакала, одна в своей новой, чужой и такой ненужной квартире, понимая, что главное в жизни — это не стены, а тот, кто находится с тобой внутри них. И этого «того» у нее больше не будет.