Снег хрустел под ногами, когда Катя подошла к калитке. В руках дрожал конверт с фотографией дочери. Три года прошло, а от Толика ни слова. Она остановилась перед домом его матери, собираясь с духом. В окне мелькнула тень, занавеска дрогнула.
— Чего застыла? — раздался резкий голос Надежды Семеновны с крыльца. — Опять пришла попрошайничать?
Катя подняла голову, встретившись взглядом с женщиной, которая могла бы стать её свекровью.
— Толик вернулся. Соседка видела его вчера на станции.
— И что с того? — Надежда Семеновна скрестила руки на груди. — Думаешь, он к тебе побежит? С твоим нагулянным ребенком?
— Галя его дочь, — тихо, но твердо произнесла Катя. — Вы же знаете это. В душе знаете.
Женщина фыркнула, но в глазах мелькнула неуверенность. За эти три года она не раз видела девочку в деревне — те же карие глаза, тот же упрямый подбородок, как у её сына.
— Знаю я только то, что ты до свадьбы в постель к нему залезла. Порядочные девки так не делают.
Катя стиснула конверт крепче. Сколько раз она слышала эти слова? Сотни? Тысячи? Каждый взгляд в деревне кричал об этом.
— Я любила его. Люблю до сих пор.
— Любовь! — Надежда Семеновна сплюнула в снег. — Много ты о любви знаешь, девка. Настоящая любовь — это когда терпишь, ждешь, а не когда...
Дверь за её спиной скрипнула. На пороге появился высокий мужчина в морской форме. Катя замерла. Три года она представляла эту встречу, но сейчас не могла выдавить ни слова.
— Катька? — голос Анатолия дрогнул.
Он изменился. Возмужал, плечи стали шире, в глазах появилась жесткость, которой не было раньше. Но это был он, её Толик.
— Сынок, не смотри на неё! — Надежда Семеновна схватила его за рукав. — Она тут со своим ребенком шастает, на тебя вешать хочет!
Анатолий не сводил глаз с Кати. Медленно, будто во сне, спустился с крыльца.
— Это правда? У тебя ребенок?
Катя молча протянула фотографию. На снимке трехлетняя Галя улыбалась, держа в руках тряпичную куклу. Анатолий взял карточку дрожащими руками.
— Боже... Она же...
— На тебя похожа, — закончила Катя. — Я писала тебе. Много раз писала.
— Я не получал писем. Ни одного.
Они оба повернулись к Надежде Семеновне. Женщина побледнела, отступила на шаг.
— Я... я для твоего же блага! Она могла тебя обмануть! Любая девка могла написать, что от тебя понесла!
— Мама, что ты наделала? — голос Анатолия стал ледяным.
Он обернулся к Кате, и она увидела в его глазах боль.
— Прости меня. Господи, Катька, прости! Я должен был догадаться, должен был...
— Ты не виноват, — Катя покачала головой. — Но три года, Толик. Три года я одна. Знаешь, как тяжело было?
Он шагнул к ней, но она отступила.
— Не надо. Я не за этим пришла. Просто подумала, что ты должен знать о дочери.
Катя повернулась, чтобы уйти, но Анатолий схватил её за руку.
— Стой! Куда же ты? Мы должны поговорить!
— О чем? — она резко обернулась, и он увидел слезы на её щеках. — О том, как твоя мать с теткой выгоняли меня с младенцем на руках в феврале? Как я чуть не замерзла с Галей на дороге? Как люди пальцем показывали?
— Катька...
— Нет! Ты слушай! Знаешь, где мы жили первую зиму? В ветпункте, где ветер свистел из всех щелей! Я с новорожденной, Толик! А твоя родня даже на порог не пустила! На колени перед твоей матерью встала — не помогло!
Надежда Семеновна всхлипнула за спиной сына, но никто не обратил на неё внимания.
— Баба Зина приютила. У неё самой семеро по лавкам, а она нас взяла. Чужая женщина оказалась роднее твоей родни!
Анатолий стоял, опустив голову. Кулаки сжимались и разжимались.
— Я всё исправлю. Клянусь тебе, Катька, всё исправлю. Где она? Где Галя?
— Дома. В той самой комнате в ветпункте. Мужики помогли утеплить, буржуйку поставили. Живем.
— Вы там больше не останетесь ни на день. Собирайся, я заберу вас.
— Куда? — горько усмехнулась Катя. — К маме твоей? Она меня на порог не пустит.
— Пустит, — жестко произнес Анатолий и повернулся к матери. — Правда, мама? Пустишь мою невесту и дочь?
Надежда Семеновна молчала, глядя в сторону. Тетка Глафира выглянула из-за забора — видимо, наблюдала за скандалом из своего двора.
— Если не пустишь, я уйду. Навсегда. И внучку свою не увидишь больше никогда.
— Толик, ты что говоришь-то? — всплеснула руками мать. — Я же для тебя старалась! Чтобы не связался с первой встречной!
— С матерью моего ребенка, мама. С женщиной, которую я любил и люблю.
Он снова повернулся к Кате.
— Пойдем со мной. Прошу тебя.
— Толик, я не знаю... Столько воды утекло. Я научилась одна справляться.
— А не надо одной. Мы семья, Кать. Должны быть семьей.
В этот момент по дороге показалась маленькая фигурка. Галя бежала, спотыкаясь в сугробах. За ней спешила запыхавшаяся баба Зина.
— Мама! Мамочка! — девочка бросилась к Кате.
— Ты чего убежала? — Катя подхватила дочь на руки.
— Баба Зина сказала, что папка приехал! Это правда?
Катя замерла. Анатолий смотрел на девочку, не в силах отвести взгляд. Галя повернулась к нему, изучающе разглядывая.
— Ты моряк? У тебя форма красивая.
— Да, — хрипло ответил он. — Я моряк.
— А папка мой тоже моряк. Мама говорила. Он на большом корабле плавает и письма нам пишет, только они теряются в море.
Анатолий присел на корточки перед дочерью.
— Галя, я...
— Ты похож на дядю с фотографии, — перебила девочка. — Которую мама под подушкой прячет.
Катя покраснела. Анатолий поднял глаза на неё.
— Ты хранила фотографию?
— Галке же надо знать, как отец выглядит.
Девочка потянулась к морской фуражке Анатолия.
— Можно примерить?
Он снял фуражку, осторожно надел на дочь. Та засмеялась, когда головной убор съехал на глаза.
— Большая! Мама, смотри, я как папка!
Надежда Семеновна ахнула, прижав руку к груди. В этот момент, когда девочка смеялась, сходство было поразительным — тот же смех, та же ямочка на подбородке.
— Господи... Она же вылитый Толик в детстве...
Глафира подошла ближе, всматриваясь в ребенка.
— Надь, а ведь и правда... Гляди, даже родинка на шее на том же месте!
Баба Зина фыркнула.
— Три года прошло, пока разглядели! А я сразу говорила — дитя-то толиково! Да только вы, гордые, слушать не хотели!
Анатолий поднялся, держа Галю на руках. Девочка обвила его шею ручками, с любопытством разглядывая.
— У тебя борода колючая. Папка, ты правда папка?
Он посмотрел на Катю, словно спрашивая разрешения. Она медленно кивнула.
— Правда, солнышко. Я твой папка.
— А почему ты так долго плавал? Мама плакала иногда. Я видела.
— Прости меня, маленькая. И маму прости. Я больше никуда не уйду.
Он протянул свободную руку Кате.
— Если вы мне позволите остаться.
Катя колебалась. Столько боли, столько одиночества. Но в глазах дочери был такой восторг, такая надежда.
— Мама говорила, что когда папка вернется, у нас будет настоящий дом, — щебетала Галя. — С печкой, которая не дымит, и окнами, из которых не дует. Это правда?
— Будет, — твердо сказал Анатолий. — Всё будет.
Надежда Семеновна шагнула вперед, теребя фартук.
— Катя... Девка... Прости меня, старую дуру. Я... я неправа была. Войдите в дом. Прошу.
Катя удивленно подняла брови.
— Три года назад я на коленях стояла перед вашим порогом.
— Знаю. И мне теперь до конца дней с этим жить. Но может... может, дадите шанс исправиться? Внучке хоть позволите бабкой быть?
Галя повернулась к Кате.
— Мам, а у меня есть бабушка? Настоящая?
— Есть, — тихо ответила Катя. — Две даже. Баба Зина и...
— И баба Надя, — закончил Анатолий. — Если мама захочет.
Девочка захлопала в ладоши.
— Две бабушки! И папка! Мама, мы теперь как все?
Эти слова резанули по сердцу. Катя знала, как дразнили Галю деревенские дети — безотцовщиной, нагулянной.
— Да, солнышко. Теперь мы как все.
Глафира подошла, вытирая глаза краем платка.
— И тетка у тебя есть, малявка. Тетка Глаша. Прости и ты меня, Катерина. Зря мы тебя обидели.
Баба Зина хмыкнула.
— Вот и славно! А то я уж думала, до второго пришествия будете упрямиться! Айда в дом, нечего на морозе стоять, дитя простудите!
Все двинулись к дому, но Катя остановилась.
— Толик, подожди.
Он передал Галю матери, и Надежда Семеновна с радостью подхватила внучку, унося в тепло. Остальные тактично последовали за ней.
Катя и Анатолий остались вдвоем посреди заснеженного двора.
— Я не могу просто так простить и забыть, — призналась она. — Слишком больно было.
— Я понимаю. И не прошу забыть. Но дай мне шанс всё исправить. Заслужить прощение.
— А если не получится? Если мы уже не те, что были?
— Получится. Должно получиться. Катька, я три года в море думал только о тебе. О том, как вернусь, как мы поженимся. Когда писем не было, чуть с ума не сошел.
— Почему не приехал раньше? Хотя бы в отпуск?
— Не давали. Дальнее плавание. А потом... потом случай был. Шторм. Думал, не выживу. И понял — если выкарабкаюсь, сразу к тебе. Больше ни дня без тебя и... и без нашей дочери.
Он достал из кармана маленькую коробочку.
— Это в последнем порту купил. Простое, но...
Внутри было кольцо. Не золотое, серебряное, с маленьким камушком.
— Выходи за меня, Кать. По-настоящему. В сельсовете распишемся, свадьбу сыграем. Пусть вся деревня видит — ты моя жена, Галка моя дочь.
Катя смотрела на кольцо, и слезы катились по щекам.
— Я боюсь, Толик. Вдруг ты уйдешь снова?
— Не уйду. Демобилизовался. Совсем. Буду здесь, с вами. Работу найду, дом построю.
— У твоей матери два дома...
— Нет. Наш дом. Который мы сами построим. Для нашей семьи.
Он взял её лицо в ладони, вытирая слезы большими пальцами.
— Скажи да, Катька. Прошу.
Из окна раздался голос Гали:
— Мама! Папка! Баба Надя блины печет! Идите скорее!
Катя улыбнулась сквозь слезы.
— Блины она печет...
— Мама старается. По-своему просит прощения.
— Знаешь, сколько раз я представляла этот момент? И каждый раз по-разному. То я тебя прощала сразу, то гнала прочь.
— А сейчас?
— А сейчас... сейчас я думаю о Гале. О том, как она обрадовалась, увидев тебя. Она достойна полной семьи.
— Только о Гале думаешь?
Катя подняла на него глаза.
— Нет. Я тебя так ждала, Толик. Каждый день ждала.
Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах моря и дома одновременно.
— Прости меня, — шептал он в её волосы. — Прости за всё.
— Мама! — снова позвала Галя. — Блины остынут!
Катя отстранилась, вытерла лицо.
— Пойдем. Дочка ждет.
— Так ты согласна? Выйдешь за меня?
Она протянула руку.
— Надевай кольцо. Только знай — если еще раз уйдешь, не прощу.
— Не уйду. Клянусь.
Он надел кольцо на её палец, поцеловал руку.
— Пойдем домой, невеста.
— Домой, — повторила она, и это слово впервые за три года прозвучало правильно.
Они вошли в дом, где за столом уже сидела Галя, измазанная вареньем, а вокруг суетились бабушки, наперебой предлагая то блины, то чай, то пироги. Девочка подняла голову, увидев родителей, держащихся за руки.
— Мама, у тебя колечко! Как у тети Клавы! Это значит, вы с папкой поженитесь?
— Да, солнышко.
— Ура! — Галя спрыгнула со стула, бросилась к родителям. — Теперь Машка-задавака не будет дразниться!
Анатолий подхватил дочь на руки, прижал к себе.
— Никто больше не будет дразниться. Обещаю.
Баба Зина утерла глаза фартуком.
— Ну вот и славно. Наконец-то! А то я уж думала, до моей смерти будете друг от друга бегать!
Надежда Семеновна поставила на стол самовар.
— Катя, доченька, прости еще раз. Я... я дура старая. Письма твои... я их не отправляла. И Толику не отдавала те, что приходили.
— Где они? — резко спросил Анатолий.
— Сожгла, — опустила голову мать. — Прости, сынок. Думала, как лучше.
— Эх, Надька, — покачала головой баба Зина. — Натворила дел!
— Знаю. Теперь вот искупать буду.
Глафира подсела к Кате.
— Девка, а ведь мы с Надькой всю деревню обошли, сватали Тольке невест. А он всех отвергал. Теперь понятно почему.
— Потому что у меня уже есть невеста, — Анатолий обнял Катю за плечи. — Была и есть.
Галя захлопала в ладоши.
— Свадьба будет? С платьем и тортом?
— Будет, — пообещал отец. — Самая красивая свадьба.
— И я буду держать фату?
— Обязательно.
За окном смеркалось. В теплом доме пахло блинами и вареньем. Галя щебетала, рассказывая отцу про своих кукол, про козу Машку, про то, как она помогает маме. Бабушки суетились вокруг, подкладывая еду. Баба Зина рассказывала, какая Катя работящая, как всю ветеринарку на себе тянет.
Катя сидела, прижавшись к Анатолию, и не могла поверить, что это правда. Что он здесь, рядом. Что больше не надо одной.
— О чем думаешь? — шепнул он ей на ухо.
— О том, что счастье пришло. Наконец-то пришло.
— Это только начало, — пообещал он. — Столько потеряли времени. Но наверстаем.
— Папка, а ты сказки знаешь? — Галя залезла к нему на колени.
— Знаю. Много.
— Расскажешь перед сном?
— Расскажу.
— Каждый день?
— Каждый день.
Девочка обняла его за шею.
— Я так рада, что ты вернулся! Мама, ты рада?
— Очень рада, солнышко.
— И бабушки рады, да?
Надежда Семеновна всхлипнула.
— Рады, внученька. Очень рады.
— Тогда почему вы плачете?
— От счастья, милая. От счастья.
Галка задумалась.
— Разве от счастья плачут?
— Бывает, — Катя погладила дочь по голове. — Когда очень долго чего-то ждешь, а оно наконец случается.
— Как папка вернулся?
— Да, как папка вернулся.
Анатолий крепче прижал к себе дочь и жену.
— Я теперь навсегда с вами. Обещаю.
И Катя поверила. Потому что в его глазах была та же любовь, что и три года назад. Только теперь к ней добавилась вина и решимость всё исправить.
Снег за окном падал крупными хлопьями, укрывая деревню белым покрывалом. В доме было тепло и уютно. Семья наконец воссоединилась. И пусть путь к этому счастью был долгим и болезненным, но он привел их сюда — домой.