Морозный февральский ветер швырял в окна колючий снег, когда Катя в последний раз прошлась по комнате, проверяя, не забыла ли чего. Маленькая Галя спала в старенькой люльке, укутанная во все одеяла, что удалось собрать. Три года прошло с тех пор, как Толик ушел на флот, три года она ждала хоть весточки, хоть слова. А теперь держала в руках повестку о его гибели при исполнении воинского долга.
— Катька, ты чего удумала? — баба Зина стояла в дверях, тяжело опираясь на палку. — Куда собралась-то в такую метель?
— К его матери пойду, — глухо ответила Катя, не поднимая глаз. — Должна она знать.
— Дура ты, дура! Они ж тебя на порог не пустят!
— Пустят, — Катя подняла на руки спящую дочь. — Теперь пустят.
Она шла по заснеженной улице, прижимая к себе ребенка, а в кармане жгла руку через ткань казенная бумага. Ноги проваливались в снег, ветер бил в лицо, но она упрямо шла вперед. В голове крутились воспоминания о том майском дне, когда они с Толиком лежали в траве и мечтали о будущем. Какое там будущее — одна могила на флотском кладбище где-то далеко, куда ей никогда не добраться.
Дверь открыла Надежда Семеновна. Увидев Катю с ребенком, сразу нахмурилась, но не успела ничего сказать.
— Толик погиб, — выдохнула Катя и протянула ей бумагу.
Женщина схватилась за косяк, ноги её подкосились. Она медленно взяла бумагу дрожащими руками, пробежала глазами строчки.
— Нет... Нет! — закричала она, упав на колени прямо в дверях. — Толик! Сыночек мой!
Катя молча стояла, глядя, как рыдает женщина, которая три года не признавала её внучку. Из дома выбежала Глафира, увидела сестру на коленях, выхватила у неё бумагу.
— Господи... При выполнении боевого задания... геройски... — читала она срывающимся голосом.
— Это ваша внучка, — тихо сказала Катя. — Единственное, что осталось от Толика. Я больше не прошу ничего для себя. Но она — его кровь.
Надежда Семеновна подняла заплаканное лицо, посмотрела на спящую девочку. В полумраке зимнего дня было видно, как похожа малышка на Толика — те же скулы, тот же разрез глаз.
— Входи, — прохрипела она. — Замерзнете.
В доме было тепло, пахло печным дымом и свежим хлебом. Катя осторожно положила Галю на лавку, та проснулась, заплакала.
— Дай я, — Глафира неожиданно протянула руки к ребенку.
Катя отдала дочь, та сразу успокоилась на руках у незнакомой женщины, уставилась на неё большими глазами.
— Точь-в-точь Толик в детстве, — всхлипнула Глафира. — Такой же взгляд внимательный был.
— Я письма ему писала, — тихо сказала Катя. — Про Галю написала сразу. Он не отвечал. Думала, не хочет знать.
— Мы тоже писали, — Надежда Семеновна вытерла слезы. — После того, как ты приходила. Злые письма писали, чтобы не верил тебе. Он и не отвечал нам тоже. Думали, обиделся, что против тебя настраиваем.
Они молчали, каждая думая о своем. Галя потянулась к блестящей брошке на платье Глафиры, та сняла её, дала поиграть.
— Прости нас, Катерина, — вдруг сказала Надежда Семеновна. — Прости, что не поверили, что выгнали. Гордыня нас заела, думали, лучшую невестку сыну найдем. А он тебя любил, я теперь понимаю. Потому и не писал — не мог выбрать между нами и тобой.
— Не за что прощать, — Катя покачала головой. — Я сама виновата, не сдержалась, до свадьбы с ним... Думала, вернется, все исправим.
— Оставайтесь, — Глафира прижала к себе Галю. — У меня дом пустой, детей Бог не дал. А тут племянница внучатая. Надя, скажи ей!
— Оставайтесь, — кивнула Надежда Семеновна. — Ты права была, это наша кровь, наша внучка. И ты... ты тоже наша теперь. Толик бы так хотел.
Катя смотрела на них и не могла поверить. Три года унижений, три года ожидания, и вот теперь, когда Толика не стало, они готовы принять её.
— Я подумаю, — сказала она. — Мне надо с бабой Зиной поговорить, она меня приютила, когда никто не хотел. Я у неё работаю.
— Конечно, — закивала Глафира. — Мы Зинаиде Михайловне всю жизнь благодарны будем, что вас не бросила. Ты подумай, а мы ждать будем.
Когда Катя вернулась в ветпункт, баба Зина сидела у печки, грела распухшие ноги.
— Ну что, приняли? — спросила она.
— Приняли. Толик погиб, теперь приняли.
— Эх, бабы мы, бабы, — вздохнула Зинаида Михайловна. — Гордыня нас губит. Ты не держи на них зла, они тоже намучились. Я вон к Глашке за лекарствами ходила месяц назад, так она все про внучку расспрашивала, да виду не показывала.
— Зовут жить к ним.
— И правильно. Галке там лучше будет, и тебе спокойнее. А я уж как-нибудь справлюсь, ноги еще поносят.
— Нет, — Катя села рядом с ней. — Если пойду, то только с условием, что вы тоже с нами будете. Вы мне как мать родная стали. И Галке бабушка нужна, которая её с рождения знает.
Баба Зина смахнула слезу, похлопала Катю по руке.
— Ишь ты, придумала. Куда я от своих-то денусь? У меня семеро внуков.
— А приходить будете. В гости. Галя без вас скучать будет.
На следующий день Катя с дочерью переехала в дом Глафиры. Та суетилась вокруг них, как наседка, накрывала на стол, доставала из сундука детские вещи, которые берегла невесть для кого.
— Это еще Толиковы распашонки, — говорила она, разворачивая пожелтевшую от времени ткань. — Я все хранила, думала, может, когда внуки будут. И вот дождалась.
Надежда Семеновна приходила каждый день, приносила то молока, то яиц, то пирогов напечет. Садилась рядом с Галей, рассказывала ей сказки, которые когда-то рассказывала Толику.
— Знаешь, — сказала она как-то Кате, — я теперь думаю, может, он потому и не писал, что знал — не примем мы тебя. А выбирать между нами и тобой не мог. Любил и нас, и тебя. И погиб, так и не сделав выбор.
— Не надо об этом, — Катя покачала головой. — Что было, то прошло. Главное, что Галя теперь семью имеет.
— И ты тоже, — твердо сказала Надежда Семеновна. — Ты тоже наша семья.
Весна пришла неожиданно рано. Снег таял, превращая дороги в реки грязи. Катя стояла у окна, глядя, как Галя делает первые самостоятельные шаги по двору, а Глафира страхует её, раскинув руки.
— Мам! — кричала девочка, показывая на воробьев. — Пти!
— Птички, — поправляла её Глафира. — Скажи: птички.
— Пти! — упрямо повторяла Галя.
Катя улыбнулась. Боль от потери Толика никуда не ушла, она жила где-то глубоко внутри, иногда накатывая волной воспоминаний. Но рядом была дочь, была обретенная семья, была работа. Жизнь продолжалась.
Баба Зина, как и обещала, приходила в гости. Садилась на лавку, брала Галю на колени, рассказывала ей про животных, которых лечит.
— Вот вырастешь, — говорила она, — тоже ветеринаром станешь, как мама.
— Не, — мотала головой Галя. — Мояком!
— Это она моряком хочет стать, — перевела Катя. — Все про корабли расспрашивает, когда картинки видит.
Женщины переглянулись, и в глазах у каждой была тревога. Море уже забрало у них одного человека.
— Еще передумает сто раз, — сказала Глафира. — Мала еще.
Летом получили письмо от сослуживца Толика. Писал, что Анатолий до последнего дня хранил фотографию девушки, говорил, что после службы женится. И что письма ему приходили, но он их не читал, сразу рвал и выбрасывал за борт.
— Боялся, что передумаю, — сказал морякам перед последним боевым выходом. — Если прочитаю хоть строчку от неё или от матери, сбегу к ним, а это позор на всю жизнь. Лучше уж не знать ничего, пока не вернусь.
Катя читала письмо и плакала. Глафира обнимала её, тоже плача.
— Он любил тебя, — говорила она. — Любил и Галю бы любил. Просто не судьба была вам быть вместе.
— Знаю, — кивала Катя. — Знаю.
Осенью Галя пошла в детский сад. Катя провожала её до калитки, махала рукой, пока малышка не скрывалась за дверью. Потом шла на работу, где баба Зина уже ждала её с новыми задачами.
— Ты погляди, — говорила она, — новый зоотехник к нам едет. Парень молодой, из города.
— Ну и что? — пожимала плечами Катя.
— А то, что тебе тоже пора о будущем думать. Не век же одной куковать.
— Рано еще, — отвечала Катя. — Мне и так хорошо.
— Упрямая ты, как твоя дочь, — ворчала баба Зина.
Но Катя знала — еще не время. Может, когда-нибудь она сможет полюбить снова. Но пока в сердце жил Толик, тот майский день в траве, его обещание вернуться и жениться.
Зимой Галя заболела. Температура, кашель, Катя не отходила от неё ни на минуту. Надежда Семеновна и Глафира дежурили по очереди, бегали за лекарствами, варили отвары.
— Ничего, — говорила баба Зина, осматривая девочку. — Крепкая она, отец такой же крепкий был. Выкарабкается.
И Галя выкарабкалась. Через неделю уже бегала по дому, требовала играть, рассказывать сказки.
— Мама, — спросила она однажды, — а папа где?
Катя замерла. Знала, что этот вопрос когда-нибудь прозвучит, но не была готова.
— Папа на небе, — сказала Глафира. — Он смотрит на тебя оттуда и любит.
— А почему не приходит?
— Потому что с неба нельзя прийти. Но он всегда с тобой, в твоем сердце.
Галя задумалась, потом кивнула.
— Я тоже его люблю, — сказала она и побежала играть.
Катя благодарно посмотрела на Глафиру. Та погладила её по голове.
— Вырастет, все поймет. А пока пусть знает, что отец был и любил её.
Весной снова зацвели яблони. Катя сидела в саду, смотрела, как Галя играет с соседскими детьми. Ей уже четыре года, она бойкая, смышленая, упрямая.
— Вся в отца, — говорила Надежда Семеновна. — Толик таким же был, за словом в карман не лез.
К вечеру пришла баба Зина, принесла пирог.
— К чаю, — сказала она. — Давайте посидим, поговорим.
Сели за стол всемером — Катя с Галей, Надежда Семеновна, Глафира, баба Зина с мужем и сыном.
— Хорошо у вас, — сказал сын бабы Зины. — Дружно живете.
— Научились, — ответила Глафира. — Горе научило.
— И радость тоже, — добавила Катя, обнимая дочь.
Они сидели допоздна, пили чай, вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Галя уснула на руках у Кати, посапывая во сне.
— Пойду уложу её, — сказала Катя.
— Я помогу, — вызвалась Надежда Семеновна.
Они вместе унесли девочку в комнату, уложили в кровать. Постояли, глядя на спящего ребенка.
— Спасибо тебе, — вдруг сказала Надежда Семеновна.
— За что?
— За то, что сохранила её. За то, что не озлобилась. За то, что дала нам шанс.
— Мы все друг другу дали шанс, — ответила Катя.
Они вернулись к столу, где их ждали остальные. За окном была весенняя ночь, полная звезд и надежды. Катя смотрела на этих людей, ставших её семьей, и думала, что Толик был бы рад видеть их всех вместе. Может, он и правда смотрит с неба и улыбается.
Жизнь продолжалась.