Бездомный подскочил неожиданно. Потянул за рукав, вопя и воняя кислым:
— Жан Ры́бак! Жан! Ты не помнишь меня?! Они снова это сделали… Скажи им, Жан, скажи, пусть меня тоже перемотают!
И как-то по-детски визгливо и горько добавил:
— Я умру здесь, брат!
Жана больше удивило не то, что его знают в таких кругах общества, а то, что его фамилию сразу произнесли правильно, с ударением на первый слог.
А потом бездомный сделал то, что заставило Жана похолодеть и вцепиться в собственную шею: отодвинул ворот драной куртки и сбившуюся в колтуны бороду и показал белый полумесяц шрама.
Жан выдернул рукав пальто из цепких узловатых пальцев бродяги и побежал к сверкающей стёклами громаде отеля. В зеркале лифта Жан так сосредоточенно разглядывал шрамы чуть ниже ушей — белые, тонкие, очень аккуратные, — что не сразу заметил сжавшуюся в углу старуху. Видимо, её так напугал его безумный взгляд, что она выскочила на первом попавшемся этаже.
Влетев в номер, он споткнулся о картонную коробку, доверху набитую деньгами. Тугие зелёные пачки рассыпались по полу. Утром некто оставил её у двери, постучал и скрылся. Жан слышал удаляющиеся шаги, легкие и быстрые, но увидеть визитёра не успел.
Жана охватило сильнейшее ощущение дежавю. Сколько было таких коробок? Пять? Десять? Воспоминания были словно затянуты пеленой тумана. Жану удалось ухватить ускользающую мысль: коробки явно были связаны с событиями на его выставках. Первую он получил, когда знаменитый боксёр смертельным ударом внезапно отправил в кому жену. Прямо в бурлящей людьми галерее искусств, перед произведением Жана, на котором ему удалось запечатлеть невероятный кровавый закат и руины в ореоле кирпичной пыли.
Следующей была девушка в белом, бьющаяся в припадке перед фото могучего чёрнокожего парня в синем рабочем комбинезоне. Дым заводских труб разлетался за его спиной крыльями, а пыльное солнце сияло нимбом над головой. “Ангела дня” купили после за безумные деньги, но коробка всё равно ждала Жана перед дверью. Были ещё какие-то люди, драки, неприятные инциденты — всё это журналисты списывали на синдром Стендаля, и Жан согласился бы с этим, не будь таинственного дарителя.
Жан не желал быть скандальным фотографом. Эпатаж он считал глупостью и никогда не назвал бы искусством целлофановый пакет, приклеенный к столу жвачкой. Жан лишь хотел заниматься любимым делом. Помимо объектива камеры был его внутренний объектив, который требовал, гнал его искать необычное в обычном, видимую только ему спираль, закручивающуюся от края будущего фото к центру: серый камешек в правом нижнем углу, пузырёк белой пены у кромки воды чуть левее и выше, уголок розовой конфетной обёртки среди россыпи ракушек — нужно напрячь зрение, чтобы разглядеть, яркое цветовое пятно в самом центре… Жан знал, что любой другой фотограф провалится, даже если до миллиметра повторит его фото. Бабушка, воспитавшая Жана и пропавшая десять лет назад, любила повторять:
— Ты Рыбак, Жан, — она всегда долго тянула Ы, — Вот и делай всё, как Рыбак, а не кто-то другой.
И Жан слушался.
Спираль. Что-то связанное с ней не давало покоя. Жан помотал головой. Мысль внезапно скакнула к бродяге, приставшему у отеля. К грязному закутку, из которого он выскочил. Пятно белой краски на стене — центр. Чуть выше и левее — неровность. Ниже и правее — водосточная труба. Внутренний объектив запечатлел на сетчатке глаза спираль. Только закручивалась она не так, как привык Жан — от края к центру. Она вилась наоборот и была не плоской, а вытянутой как воронка.
Жан хлебнул воды из-под крана и шагнул за порог.
В закутке было на удивление сухо и отчего-то пахло нагретым железом. Спираль была на месте. Её дополняла дорожка подсыхающих красных капель вдоль стены. Жан поднял с земли кусок картона с накарябанной просьбой подать. На обратной стороне пальцами было выведено бурое: закручивай воронку раструбом в ИХ сторону, попадёшь домой.
Чьи-то восторженные выкрики с улицы отвлекли Жана от разглядывания картонки. Он вышел из закутка, сложив и сунув её в рукав пальто. Лысый парень в бледно-зелёном одеянии, блестящем мелкими чешуйками, стоял на середине дороги, размахивая руками. Мимо с воем проносились машины.
— Уоу! Смотри, Сири, я могу умереть! Каждую секунду! Вот он, вкус настоящей жизни, я его чувствую!
На тротуаре, в страхе прижав к щекам ладошки, стояла девушка. Она казалась очень хрупкой, а её перламутровая туника такой тонкой, что от одного взгляда на неё становилось холодно.
— Тин, вернись! Пожалуйста, идём домой!
Парень чудом увернулся от летящей на него машины и хохоча запрыгнул на тротуар.
— Тин, сзади!
Две серые тени, похожие на четырёхлапых пауков, скрутили парня и повалили на землю.
— Тин Рыбак, вы обвиняетесь в незаконном проникновении на территорию людей, — шипели тени, словно переговариваясь по рации.
Жан не стал дослушивать, схватил застывшую от ужаса девушку в охапку и побежал, стараясь укрыться в тени зданий. Её длинные серебристые волосы плескались по его спине. Перед входом в отель он поставил её на ноги и уже начал извиняться за свой порыв, но она остановила его жестом и позволила отвести в его номер.
В номере они долго молчали, глядя друг на друга, но Жан не испытывал неловкости. В её прозрачных, мультяшно-огромных глазах мелькало что-то вроде узнавания. Её непропорционально большая голова и тонкое гладкое тело казались удивительно привлекательными. Жана всегда окружали глянцевые люди — так он их называл. Красивые одинаковой, искусственной красотой, в подогнанной до миллиметра одежде, они напоминали ему ожившие манекены. Жан не испытывал к ним ни капли интереса, не говоря уж о любви. Он вспомнил дурацкое выражение “бабочки в животе” и живо представил, как девушка напротив закидывает в рот трепещущих насекомых и задорно хрустит ими. От этой мысли рядом с солнечным сплетением разливалось незнакомое тепло. Голова слегка кружилась и немного подташнивало, как после единственного в жизни бокала шампанского на первой выставке, но эта тошнота была приятной, а головокружение желанным и сладким.
— Извини, — прошептал Жан и забежал в ванную, где его стошнило в раковину чем-то желтоватым и желеобразным, хотя ничего подобного он не ел.
Тонкая ручка с длинными пальцами легла ему на плечо, и он смущённо залепетал:
— Я всё уберу, прости, что тебе пришлось это видеть.
— Не надо, Рыбак. Выйди и подожди меня в комнате.
Жан ждал. Из ванной доносился шум набирающейся воды. Наконец, девушка вышла и улеглась на диван, свернувшись как котёнок. Жану показалось, что в ванной что-то тихо плеснуло.
— Как тебя зовут, Рыбак? Ты же настройщик, как тот бородатый?
— Я Жан. Что ты о нём знаешь?
— Я Сири. Только то, что он создал незаконный портал, через который мы сюда вышли. И то, что, скорее всего, он мёртв.
— Кто вы такие?
— Рыбаки. Как и ты. Но тебе не повезло родиться с талантом настройщика. Тебя перематывали, поэтому ты ничего не помнишь.
— Постой, тот бездомный тоже говорил про перемотку, что это?
— Рыбаки могут вернуться в любой момент своей жизни, хоть в самое начало. Мы живём очень, очень долго. Знаешь, как невыносимо скучно бывает, когда у тебя есть ВСЁ время? И единственное развлечение — наблюдать, как живут те, у кого времени совсем нет. Для этого нужны настройщики. Вы создаёте каналы, а мы их смотрим.
— Но люди… Они же умирают! По-настоящему, это не кино!
— Поэтому мы с Тином сразу шагнули в портал. Хотели почувствовать, каково это — быть людьми. Для Рыбаков они как животные в цирке. А ведь людей можно вырастить, чтобы они разумом дотянулись до нас. Мы родня, хоть и очень дальняя. Но большинство Рыбаков считает такие мысли наивными.
— Что будет с тем парнем? С Тином?
— Тин мой ребёнок. Он совсем мальчишка, таких сильно не наказывают. Хотя арест может напугать. А вот меня могут посчитать… потерявшей разум.
— Тогда… ты можешь остаться здесь. Пока всё не уляжется. А потом… У меня есть кое-что. Это может помочь вернуться. Сейчас покажу…
Жан двинулся в гардеробную, но услышал звук открывающейся входной двери. Навстречу ему метнулись две серые тени, что-то большое, медузообразное врезалось в него, опутало, спеленало и мягко отпустило на пол. Сквозь прозрачное желе он видел лежащую рядом Сири и склонившееся над ним лицо его сильно помолодевшей бабушки. Знакомый голос произнёс:
— Этого перемотаем, эту в карантин.
— На сколько мотать, Ани? На год?
— Ты лишился разума, Сид? У нас единственный настройщик, а ты хочешь стереть год его опыта? Ты хоть знаешь, чего мне стоило вырастить их здесь? Сорок пять лет без перемотки на двоих! И что теперь: один не захотел работать на нас и сдох на улице как пёс, а второй непрерывно лезет куда не надо. Две недели, не больше.
— Ани, каково это — быть старой? Я бы хотел попробовать.
— Ты глупый Рыбак! Старость — это сплошная боль. А перемотка — лучшее, что можно было придумать.
Жан почувствовал, как по всему телу пошли слабые разряды тока, и, прежде чем провалиться в темноту, успел бросить взгляд на полку с плюшевым зайцем, подарком бабушки, в глаз которого он месяц назад установил камеру. Он обязательно о ней вспомнит. Должен вспомнить.
Проснулся Жан посвежевшим, в хорошем настроении, и очень удивился беспорядку в гардеробной. Любимое пальто валялось на полу. В рукаве обнаружился исписанный кусок картона. Воронка раструбом в ИХ сторону… Жан прошёлся по номеру, чувствуя себя беспомощным, потерявшим что-то важное. Плюшевый заяц, подарок бабушки, подмигнул правым глазом, будто живой. Камера. Просмотрев последнюю запись, Жан захотел подставить голову под струю ледяной воды. В ванной его взгляд притянула раковина, накрытая красным полотенцем. Под ним в воде плавал прозрачный шар с чем-то розовым внутри. Розовое дёрнулось, повернулось к Жану сморщенным личиком. Он погладил шар, и зародыш завилял длинным гладким хвостом.
Жан не знал, сработает ли полностью рукотворная спираль, но точно знал, что это будет главное произведение искусства в его жизни. Он свернул из тонкой проволоки конструкцию из двух воронок: одна станет входом, другая выходом. Он использовал всё, что оставила в номере Сири: мелкая перламутровая чешуя, оторванный кусочек платья, блестящие нити, несколько серебристых волосков, заколка, пряжка в виде коралла… Жан до рези в глазах вглядывался в центр спирали и наконец увидел. Большеголовые Рыбаки с хрупкими тонкими телами сновали по своим делам в толще зеленоватой воды, болтали по телефонам в виде ракушек, ели что-то из чёрных глянцевых пакетов. Сири он нашёл не сразу. Она лежала на медузообразном матрасе, стянутая путами водорослей. Радужки её глаз плавно перетекали из стороны в сторону, как будто она провожала бесконечный поезд.
Жан набрал воздуха и нырнул к ней. Шею за ушами обожгла резкая боль, то, что раньше было шрамами, раскрылось, втянуло воду, задышало. Жан рвал нити водорослей, чувствуя, как плавится его память, но изо всех сил удерживал в ней маленькое розовое существо в прозрачном яйце — их с Сири дитя. Когда он, обнимая Сири, вывалился из портала обратно в номер, за окнами было темно. И пока она откашливала воду и непонимающе оглядывалась, Жан громил свою лучшую работу.
Автор: Лариса Потолицына
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ