Элизабет любила море и ненавидела его. Море давало пищу и работу мужчинам, оно же и забирало их. Дед Элизабет, ее кузен и старший брат утонули во время шторма, и отец, вспоминая об этом, каждый раз говорил:
— На все воля Господа, Элизабет. Будь смиренна.
И она молилась, чтобы Господь помог ей принять потерю. Мало семей в Гоутленде, у которых никто не погиб в холодных водах Атлантики. Но когда море позвало Томаса, Элизабет потеряла покой.
Томасу едва исполнилось шестнадцать, когда он попросился в команду на рейдер под знаменем Ее Величества. И его, против обыкновения, взяли без лишних разговоров: ловкий, сильный мальчишка, натренированный тяжелой работой и суровой жизнью, приглянулся капитану. А честность, равнодушие к вину, азарту и беспрекословное послушание за четыре года помогли ему пробиться из матросов к лейтенантским шевронам. Злые языки поговаривали, что не Божья воля вывела Томаса в люди, но черное колдовство, которому мальчика посвятили с рождения.
Пару раз в год Томас возвращался в родную деревню, к матери. Все окрестные девушки сбегались на берег, стоило ему сойти с корабля. И с каждой он был изысканно мил и приветлив. Сердце Элизабет болезненно ныло, когда Томас касался чужой ладони и оставлял на ней невесомый поцелуй. Но только Элизабет он улыбался совсем иначе… Стоило Томасу встретиться с ней взглядом, как она была готова простить тысячу таких поцелуев, лишь бы он никогда больше не покидал ее.
— Это дьявольская страсть, Элизабет, — твердила подруга Энни. — Ты сгоришь в ней, если поддашься влечению. Забудь про Томаса. Неужто ты думаешь, что в столичных портах он вспоминает твое имя? Там много красивых и доступных женщин. Томас не будет жить в деревне, не станет надежным мужем и отцом твоим детям. Проклятая у него судьба, колдовская.
— Я не могу… — отвечала Элизабет, и ее глаза наполнялись влагой. — Если уж Господь не вернет его в родной дом, то пусть дьявол подарит мне хоть одну ночь с ним.
Высказанная в сердцах мысль не покидала Элизабет. Томас посвятил себя морю, но не будет счастлив, выбрав судьбу простого рыбака. А представить жизнь без него Элизабет уже не могла. Ей стало так мало одних взглядов и мимолетных улыбок. Ей хотелось ребенка.
Верить в колдовство опасно, но Элизабет верила. Если Томас связан с ним, то чего ей бояться? Надо только найти способ.
Про старую Пег ходили разные слухи: одни считали безумицей, другие — ведьмой. Элизабет побаивалась эту женщину, но у кого просить помощи, как не у матери, которая лучше всех знает своего сына?
Во время одной из побывок, Элизабет подгадала момент, когда Томас отлучился, и постучалась в его дом. Возникшая на пороге Пег задумчиво оглядела гостью.
— Тебе это не нужно, — бросила она и потянула на себя дверь.
— Выслушайте меня! — рухнула Элизабет на колени и протянула руки к матери Томаса. — Я прошу вас!
Пег помедлила и коротко кивнула.
— Заходи.
Дом Томаса и его матери был старым. Потемневший от времени камень, снаружи выстланный мхом. Влажный морской ветер с тихим шорохом перебирал солому на крыше. В таком месте парадная форма Томаса казалась осколком другой, богатой жизни, в которой никогда не будет Элизабет.
— Садись, — указала Пег на табурет, — и говори.
Элизабет присела и дрожащими руками разгладила складки на юбке. Слова, которые она так тщательно подбирала, готовясь к этому разговору, забылись все до единого.
— Я люблю вашего сына, — выпалила Элизабет, чувствуя, как жарко разливается кровь по щекам. — И понимаю, что он никогда не женится на мне, не останется здесь. Но… Я просто хочу от него ребенка.
Пег захохотала. На мгновение показалось, что старуха и впрямь безумна, но встать и броситься вон Элизабет была не в силах — тело словно опутало якорной цепью.
— Что же ты хочешь от меня? — успокоилась Пег и заговорила обычным голосом. — Я не мой сын и не могу подарить тебе семя и дитя.
— Но вы можете указать мне путь?
Глаза Пег сбросили мутную пелену, стали ясными и синими, совсем как у Томаса.
— Пойдешь по нему, и обратной дороги не будет. Подумай хорошенько.
— Мне нет жизни без Томаса… — прошептала Элизабет, с мольбой глядя на женщину.
— Воля твоя. Но потом не гневись на судьбу.
Пег ненадолго замолчала, как будто отдавшись воспоминаниям, и заговорила снова:
— Дождешься полной луны — это через два дня. И пойдешь в горы по козьей тропе, что ведет к западу от деревни. Там тебя встретят. Все поняла? Тогда уходи и смотри не говори никому, что была здесь.
Элизабет кивнула и, от волнения забыв про слова благодарности, бросилась к выходу.
— Скажете мне? — Развернулась она у порога. — Вы хоть раз жалели о своем выборе?
— Ни разу, — усмехнулась Пег, и ее глаза снова стали бледнеть, подергиваясь мутью безумия. — У меня появился сын.
Полнолуния Элизабет ждала сильнее, чем своих именин. Два дня казались ей вечностью, и все же она чувствовала, как утекает время — каждая минута растворяется морской пеной. Вечерняя трапеза, когда за столом собирается вся семья, рыболовные снасти отца, развешанные на просушку, свет, пробивающийся сквозь маленькие окна и квадратами ложащийся на чисто выметенный пол — все это останется прежним, когда изменится она. Но каждый раз, когда казалось, что она готова отступить, в памяти всплывали прикосновения Томаса и его голос, который подобно музыканту играл на струнах ее сердца чудесную мелодию.
Когда вся семья уснула, Элизабет тихонько выскользнула из дома. Она прикрыла за собой дверь и в последний раз помолилась за родных. После этой ночи Господь не захочет ее слушать. Но это не так страшно, как прожить жизнь и не вкусить любви Томаса.
Козья тропа привела к небольшому плато, скрытому от глаз отвесной скалой. Элизабет не раз ходила здесь с сестрами и матерью в поисках чаячьих гнезд и трав, но никогда не видела этого места. Здесь, в стороне от сильных ветров, разросся густой бор, и у его кромки, посылая искры в небо, горел огромный костер. Вокруг огня плясали ведьмы, и один их вид привел Элизабет в смущение и трепет. Легкие ткани не скрывали изгибов тела, короткие подолы платьев при каждом движении бесстыдно оголяли бедра.
— Что здесь делает дочь человеческая? — раздался голос позади Элизабет.
Она обернулась и увидела перед собой молодую женщину. В карих глазах плясали отсветы костра, длинные волосы волнами спускались по плечам, прикрывая обнаженные груди. Элизабет отшатнулась, а ведьма засмеялась и, схватив ее за руку, потащила в круг танцующих.
— Сестры, к нам пришла дочь человеческая! — закричала она.
Элизабет смотрела на лица ведьм — улыбчивые, курносые, в веснушках, с румянцем на бледной коже — такие похожие на нее саму, ее сестер и деревенских подружек. Простые, открытые — ни уродства, ни тени безумия. Ведьмы переговаривались, перешептывались, игриво поглядывая на испуганную гостью.
— Расскажи, зачем пришла к нам?
Утащившая Элизабет женщина откинула волосы назад. В свете костра было видно, что ее губы красны от вина.
— Пришла к вам с просьбой, — поклонилась Элизабет. — Я люблю Томаса и хочу зачать от него ребёнка!
— Смелая! Красивая! Сладкая! — послышались голоса со всех сторон и ведьминский хохот. Чьи-то руки касались Элизабет, оглаживая по плечам. — Хотим ее в сестры!
— Знаешь ли ты, милая, что Томас принадлежит нам? — ухмыльнулась кареглазая, наблюдая, как щеки Элизабет заливает краска от неведомых прежде ощущений. — Только ведьма может возлечь с ним. Ты согласна стать одной из нас ради этого?
— Согласна! — выпалила Элизабет, зажмурив глаза.
— Она согласна, согласна быть с нами! — вторили голоса.
Ведьма подошла к Элизабет вплотную и провела ладонью по ее животу.
— И ты отдашь своего сына нам. О, не бойся, милая, с ним все будет хорошо. Его ждет славная и богатая жизнь, как у отца. Он будет красив и удачлив, мы будем хранить его. Он получит нашу защиту… И будет служить нам так же, как Томас.
— Что это значит? — растерялась Элизабет.
— Смотри… Смотри, милая.
Ведьма обняла ее за плечи и повернула к лесу. Из-за деревьев показался Томас за руку с одной из тех, кто танцевал у костра.
— Двадцать лет назад к нам пришла Пегги, маленькая невинная птичка, такая же, как ты сейчас. Она тоже хотела любви. И ее возлюбленный был нашим… Мы взяли ее к себе. Она родила Томаса, но не захотела остаться с нами. А ее сын… Видишь? Каждый шабаш он появляется здесь, и мы благословляем его своей любовью. В ответ он дарует нам молодость. Знала бы ты, милая, сколько нам лет…
Элизабет смотрела на Томаса как завороженная. Он рядом, по ту сторону костра, и свет играет на его лице, касается губ. Томас смеется, глядя на ведьму и крепко сжимая ее в объятиях. Элизабет будет позволено так же…
— Не ревнуй, — шепнула на ухо ведьма, обжигая своим дыханием. — К сестрам не ревнуют. Он твой и наш. Ты готова?
— Да, — проговорила Элизабет, отрезая себе дорогу назад.
— Так иди, сестра. Томас!
Элизабет боялась дышать. Ноги подкашивались, перед глазами плыло. Огонь, лес в весенней ночи, запахи моря и вина — всё переплелось воедино, впуская ее в совершенно новую жизнь. Кто-то легонько подтолкнул в спину и сорвал шаль с плеч, а впереди стоял Томас, и улыбался ей так, что внутри все переворачивалось.
— Пошли со мной, — поманил он в темноту леса.
Элизабет покорно шагала за Томасом, крепко держа его за руку. Можно уйти дальше, где не будет слышно разговоров и смеха, попробовать забыть обо всем. Но ведьмы ее уже не отпустят. Она и сама не отступится: близость любимого сводила с ума, а мысль о том, что он только что делил ложе с другой, пугала и разжигала воображение.
Лес поредел, и они вышли к обрыву, за которым расстилалось море. Луна серебрила все вокруг, и Томас, казавшийся ей воплощением страсти на ведьминой поляне, снова стал похожим на того самого Томаса, которого Элизабет знала с рождения.
— Лиззи, зачем?
Томас коснулся щеки Элизабет там, куда падал лунный свет. Элизабет перехватила его руку и прижалась губами к теплой коже.
— Я больше не могу так. Не могу сидеть и ждать, когда ты вернешься с моря. И вернешься ли? И ради чего? Ради случайного взгляда, ради одного прикосновения? Я люблю тебя, Томас.
— Разве я стою того, чтобы взамен ты отдала свою бессмертную душу? Я проклят с рождения, а у тебя есть выбор.
— И я его сделала.
Томас молча заключил Элизабет в объятия и коснулся дыханием ее губ.
— Будь мне дозволена другая жизнь, я бы выбрал тебя, Лиззи.
Элизабет потянулась навстречу и замерла, отдаваясь незнакомым ощущениям. От долгожданной близости кружило голову. Только что она была на пороге греха, и вот уже одной ногой в преисподней. Но так ли жарко в пекле, как жарко от тела Томаса в холодной весенней ночи? Легкий поначалу поцелуй затянул и откликнулся вздохом, под ребрами свело от плотного воздуха. От Томаса пахло солью, лесом и другой женщиной, отчего Элизабет только сильнее захотелось оставить на нем свой запах. Руки отчаянно бродили по телу, не давая мыслям задерживаться в голове. И не разрывая поцелуй, Томас увлек ее на влажную от росы траву.
— Это место… Знаешь… Я не бывал здесь ни с одной из них.
Глаза Томаса были воспаленно-сухими и безумными. Его грудь вздымалась от частого дыхания, холщевая ткань царапала кожу — под распустившейся шнуровкой рубашки алели полосы. Элизабет почувствовала, как эта откровенность обнажила его сущность: как уязвим и трогателен он, сильный и смелый моряк, искушенный ласками других женщин. Впервые она видела его настоящим — без приправы сплетен, домыслов и колдовства. С ней он не потому, что служит, а потому что хочет сам. Его близость, кожа, дыхание и жар пьянили Элизабет.
Томас коснулся завязок на платье, и Элизабет закрыла глаза, не в силах смотреть, как руки любимого открывают ее тело полной луне. Он дышал тяжело, как в лихорадке, и с неистовством обреченного на смерть принялся целовать ее шею, впадины над ключицами и плечи, до синяков сжимая бедра.
Когда изнутри рвется огонь, погасить его непросто. Но можно дать разгореться и отдаться этому пламени.
Томас отстранился, и Элизабет почувствовала, как ветер холодит ее тело. Внутри все сжалось от предвкушения, страх перемешался со страстью и потек расплавленной сталью в крови. Еще мгновение, и на траву с тихим шорохом упала одежда Томаса.
— Не бойся меня, Лиззи. И не бойся смотреть.
Элизабет распахнула глаза. Ее встретил взгляд Томаса — кажется, она еще никогда так отчетливо не видела, как бьются внутри него соленые волны Атлантики. Её подхватил прибой — то холодный, то горячий, — и увлёк за собой в бушующие воды. И то, что произошло в следующую секунду, показалось ей ударом молнии в штормовом море.
Стыд, смущение, обеты — стерлось все. Под стихией по имени Томас Элизабет умирала и возрождалась, узнавала цену каждому прикосновению и возвращала ее, удвоив. Она ощущала, как плавились их тела, превращаясь во что-то более совершенное — и единое. Нет границ, нет запретов, только чувство, разрывающее сердце и уходящее на новый виток наслаждения.
Все растворилось в предрассветной горечи. Томас прощался с ней мучительно и нежно, а Элизабет наконец поняла, что не всё на свете подвластно ведьминскому колдовству. Они способны защитить от шторма, клинка и дурного взгляда, но им оказалось не под силу уберечь от чувств.
Элизабет ждала. Томас вернулся домой на день зимнего солнцестояния, когда она еще носила под сердцем ребенка. А в следующий раз — на Белтейн. Он поцеловал сына в лоб и обнял Элизабет. Она вдохнула запах далеких берегов, которым пропитался его китель, и распрощалась — уже без тоски и боли. Томас должен служить ведьмам, но Элизабет оставила их: не хотела растить дитя вдали от людей. И дороги назад у нее уже не было. Правда, теперь в деревне поговаривали, что Элизабет отдалась дьяволу: креста на ней нет, да и глаза подернулись мутью — недобрый это знак.
Качая на руках ребенка, Элизабет ощущала, как права была старая Пег — о своем выборе она не пожалела ни разу. Только с ужасом ждала его шестнадцатилетия, когда сын, как и однажды отец, отправится на ведьмино плато, а после — в море, которое Элизабет любила и ненавидела.
Автор: Лана Савченко
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ