Мы с Леной купили этот дом в прошлом мае. Наша мечта. Маленькая, покосившаяся изба в вымирающей деревне Суглинки, которую мы собирались превратить в уютное летнее гнёздышко.
Дом был старый, гнилой. Первым делом мы решили переложить печь и заново оштукатурить стены. Копая яму для нового фундамента печи, я наткнулся на неё. На глубине полутора метров под слоем обычного суглинка лежал пласт жирной, невероятно пластичной красной глины. Она была чистой, без единого камня.
— Лёх, смотри, какая глина! — восхитилась Лена. — Чистая, без камней. Из такой лепить — одно удовольствие. И на штукатурку пойдёт! Экономия какая.
Я, как человек практичный, согласился. Зачем покупать, если вот оно, под ногами? Следующие две недели мы работали как одержимые. Мы обмазывали этой глиной стены, заделывали щели, Лена даже вылепила из неё несколько уродливых, но милых фигурок. Глина ложилась идеально, сохла быстро, и дом на глазах преображался.
И только когда работа была закончена, я начал замечать странности. Ночью я проснулся от гула, а приложив ухо к стене, почувствовал слабую, едва уловимую вибрацию. И стена... она была тёплой.
Потом я начал замечать другое. Дом менялся. Щели, которые я ленился заделывать, затягивались сами собой. Царапина на полу, которую я оставил, двигая диван, на следующее утро исчезла. Дом будто регенерировал. Лечился. И я знал, что это делает она. Глина.
Ужас пришёл не сразу. Он просачивался медленно. Я увидел это, когда Лена порезала палец. Глубокий порез, крови было много. А на следующее утро сняла повязку — на пальце не было ни царапины. Совсем. Но кожа на том месте была другой. Более гладкой, плотной, с красноватым оттенком. Будто на её палец наложили заплатку из той самой глины.
С тех пор я начал наблюдать. За ней. За домом.
Она становилась тише. Спокойнее. Проводила часы, просто сидя в кресле и водя ладонью по гладкой, тёплой стене. Иногда я видел, как она отщипывает кусочек штукатурки и ест его. Медленно, задумчиво.
Дом тоже становился другим. Более... уютным. Он будто обнимал нас.
Отчаяние заставило меня искать ответы. Я поехал в соседнюю, почти вымершую деревню, где, по слухам, доживал свой век столетний старик. Я нашёл его. Он сидел на завалинке, глядя в пустоту. Я рассказал ему про глину, про дом, про Лену.
Старик долго молчал, глядя на мои руки, которые я испачкал в глине во время ремонта.
— Глиница... — прохрипел он. — Давно её не видел. Бабка моя говорила — это не земля. Это сон земли. Если разбудишь, она начнёт... обнимать. Делать всё собой. Семью гончаров, что жили на твоём месте, так и обняла. Вместе с домом. Теперь там просто холм.
Я сидел перед стариком, и ледяные пальцы страха сжимали моё сердце. Мы не ремонтировали дом. Мы кормили его. Мы разбудили то, что спало под ним. И оно начало нас поглощать.
В тот вечер я сказал Лене, что нам нужно уезжать.
— Зачем? — не поняла она. — Лёша, нам же так хорошо здесь. Так... спокойно.
Она сидела у стены, прижавшись к ней щекой. И я увидел, как её волосы, у самого пробора, приобрели красноватый, глинистый оттенок.
— Мы уезжаем. Сейчас же, — сказал я, схватив её за руку.
Её рука была холодной и твёрдой, как обожжённая глина.
— Я не хочу, — ответила она спокойно. — Я дома.
Я попытался поднять её силой. И тут загудел дом. Громко, требовательно. Стены завибрировали. Пол под ногами стал вязким, он засасывал мои ноги.
Из стены, рядом с Леной, медленно высунулся отросток. Гладкий, красный, похожий на щупальце. Он нежно обвил её плечи.
— Видишь? — сказала она, глядя на меня своими, уже почти нечеловеческими, спокойными глазами. — Он любит меня. Мы — одно целое.
Я понял, что теряю её. Я не мог бороться с домом. Но я мог разрушить то, что она любила.
Я схватил со стола её любимую глиняную вазу — ту самую, которую она слепила в первый день.
— Лена, если ты сейчас же не встанешь, я разобью её, — сказал я, замахнувшись.
И дом взревел. Не звук, а инфразвук, от которого затряслись зубы. А Лена... она вскрикнула. В её глазах впервые за долгое время мелькнула не пустота, а боль.
— Не надо... — прошептала она.
Я понял. Это её слабость. Она — часть дома, и всё, что сделано из этой глины, теперь часть её.
Я не стал бить вазу. Я выбежал во двор, схватил топор.
— Лена, выходи! Или я разнесу эту печь!
Я начал рубить печь, которую мы с такой любовью обмазывали глиной. С каждым ударом Лена кричала в доме, а стены выли от боли.
Она выбежала. Босая, растрёпанная.
— Прекрати! Пожалуйста!
— В машину, — сказал я, не опуская топора.
Она посмотрела на меня, потом на изуродованную печь, и в её глазах впервые за много недель проступили слёзы. Человеческие, настоящие.
Она побежала к машине.
Это мой хороший финал. Мы уехали. Мы вырвались.
Мы никогда больше не возвращались в Суглинки. Я не знаю, что стало с домом. Может, он окончательно оплыл, превратившись в холм.
Лена долго приходила в себя. Кожа на её пальцах так и осталась чуть красноватой, а по ночам она иногда просыпается от кошмаров, в которых её обнимают тёплые, глиняные стены.
А я... я выжил. Я спас её. Но я заплатил свою цену. Я больше не могу прикасаться к земле. Каждый раз, когда я беру в руки горсть обычной земли, я ничего не чувствую. Но стоит мне закрыть глаза, и я снова ощущаю под пальцами ту слабую, едва уловимую пульсацию. Она не в земле. Она в моей памяти. В моих нервных окончаниях. Частичка того дома навсегда осталась со мной.
Она просто спит.
И лучше её не будить.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшный рассказ #мистика #боди хоррор #деревенская мистика