Глава 1. Паёк и портки
Посёлок Лесной Затон умирал. Как и большинство посёлков в лихие девяностые, он был брошен на произвол судьбы, словно обглоданная кость. Завод, вокруг которого когда-то кипела жизнь, стоял с выбитыми глазами-окнами, и ржавые цеха молчаливо хоронили последние надежды. Дороги разбиты, улицы тонули в непролазной грязи, а из магазинов, кроме бледного «Солнцедара» и селёдки, ничего не было.
В центре этого запустения, в сером бревенчатом доме с прогнившим крыльцом, жила семья Круговых. Глава семьи, Николай Петрович, когда-то был уважаемым мастером на заводе. Теперь он с утра до ночи пил портвейн «777» с соседом, таким же бывшим инженером, и вспоминал, как жили при Союзе. Воспоминания были его единственным убежищем.
Его жена, Галина, держала на своих плечах весь дом. Худая, измождённая, с вечными синяками под глазами, она работала уборщицей в конторе, что осталась от леспромхоза. Зарплату ей задерживали на полгода, платили кто чем — банками варенья, кусками материи, а иногда и просто расписками. Но Галина держалась. Ради дочери.
Их дочь, Светка, в свои шестнадцать была самым ярким и самым болезненным пятном в Затоне. Она унаследовала от матери тонкие, почти аристократические черты лица и ясные голубые глаза. Но в этих глазах уже горел не детский огонёк, а жадный, испуганный блеск. Она ненавидела эту нищету, этот запах плесени и водки, этот вечный суп из крапивы и картошки.
В тот вечер за ужином царило гнетущее молчание. Ели пустую перловку.
— Опять эта бурда, — буркнул Николай, отодвигая тарелку. — Хоть бы хлеба нормального принесла.
— На что, Коля? — безразличным голосом спросила Галина. — На мои фантики? Продай что-нибудь. Твой патефон, например.
— Патефон мой не трожь! Это память! — рявкнул Николай и, пошатываясь, поднялся из-за стола.
Светка молча смотрела на них, сжимая в кармане застиранного платья заветную десятирублевку. Её подруга, Людка, уже ходила в город, в областной центр, за сорок километров. Говорила, что там можно заработать. «Стоят, как коровы на рынке, у вокзала, — шептала Людка, сверкая намаленными глазами. — Мужики на иномарках останавливаются. Доллары дают».
Мысль о «той» жизни вызывала у Светки отвращение. Но мысль о жизни здесь, в этом гниющем Затоне, была страшнее. Она смотрела на отца, который, споткнувшись о порог, рухнул на кровать, на мать, которая молча, с привычным автоматизмом, собирала со стола. И её решение созрело.
— Мам, я к Людке, — сказала она, вставая.
— Опять? Не задерживайся, — устало бросила Галина.
Светка вышла на улицу. Воздух был холодным и влажным. Она прошла через всю деревню, к дому Людки. Из окна доносился хриплый шансон. Людка уже была наряжена: короткая юбка, кричащая кофта, лицо густо набелено.
— Ну что, полетели, орлица? — ухмыльнулась она.
— Полечу, — тихо, но твёрдо ответила Светка.
Они сели на попутный «Москвич», который вёз в город мешок картошки. Светка смотрела в окно на уплывающие во тьму огоньки родного посёлка. Она не знала, что видит их в последний раз таким, каким он был для неё всегда — тюрьмой. Обратно она вернётся в другой роли. В роли чужой.
Глава 2. Первый заработок
Город оглушил её. Яркие, хоть и мигающие, вывески, поток иномарок, громкая музыка из кафе. У вокзала, как и говорила Людка, стояли девушки. Разные. Молодые и не очень, наглые и испуганные. Они курили, сплёвывали семечки и оценивающе смотрели на подъезжающие машины.
Людка сразу же влилась в свою тусовку. Светка же стояла в стороне, чувствуя себя абсолютно чужой. На ней были старые джинсы и потёртая куртка. Она ловила на себе взгляды — то жалостливые, то презрительные.
К ней подъехал ржавый «Жигулёнок». Из окна высунулось лицо мужика с перегаром.
— Девка, почём? — сипло спросил он.
Светка онемела. Она не могла вымолвить ни слова.
— Ты чё, немая? — рассмеялся мужик и, что-то буркнув, уехал.
Слёзы подступили к горлу. Она хотела бежать. Но куда? Обратно, в Затон? К отцовскому пьяному храпу и материнским слезам?
К ней подошла Людка.
— Чего распустила нюни? Делать надо. Смотри, — она кивнула на подъехавший иномарку «Форд». Из машины вышел невысокий, щеголеватый мужчина в кожаной куртке. — Это Серёга, его звать. Нормальный пацан. Подходи.
Людка сама подошла, что-то сказала, кивнула на Светку. Мужчина внимательно посмотрел на неё, оценивающе. Подошёл ближе.
— Первый раз? — спросил он. Голос был спокойным, без хамства.
Светка молча кивнула.
— Поехали, поговорим.
Она села в машину. От неё пахло дорогим кожаным салоном и одеколоном. Этот запах вызвал у неё ещё больший спазм в горле. Он был запахом другой, недосягаемой жизни.
Они поехали на пустырь за вокзалом. Он не стал ничего требовать, просто дал ей две хрустящие купюры по десять тысяч рублей.
— На, начинающая. За симпатичную мордаху. Больше не приходи сюда. Это не твоё место. Съезди в город, купи себе чего-нибудь.
Она вышла из машины, сжимая в кулаке деньги. Это была целая жизнь. Столько она в руках не держала никогда. Стыд, унижение и дикая, пьянящая радость смешались в ней. Она не поехала домой. Она пошла в самый большой магазин и купила матери настоящий кофе в банке, отцу — пачку хороших сигарет «Кэмел», а себе — баночку туши и помаду. Это был её первый шаг в пропасть. И он был сладок.
Глава 3. Ветер с востока
В Затон, как и в всю страну, пришёл «новый порядок». Его олицетворением стал Вадим Огарков, по кличке «Хозяин». Он вернулся из тюрьмы, отсидев срок за разбой, и быстро сообразил, что в условиях всеобщего хаоса власть берёт тот, у кого есть сила, наглость и деньги.
Он начал с рэкета немногочисленных ларек и аптеки. Потом прибрал к рукам единственный работающий автобусный маршрут. Те, кто пытался сопротивляться, быстро находили свои лавки разгромленными, а сами — избитыми. Милиция в лице участкового дяди Пети делала вид, что ничего не происходит. Дяде Пете «Хозяин» исправно платил, да и водкой снабжал.
Огарков был грузным, с тяжёлым взглядом маленьких глаз-щёлочек. Он построил себе на отшибе двухэтажный кирпичный дом, который все называли «хатой». Дом был обнесён высоким забором с колючей проволокой, у ворот день и ночь дежурили тощие, злые пацаны в спортивных костюмах.
Именно к Огаркову однажды пришёл Николай Кругов. Не пить, а с поклоном.
— Вадим Викторович, помоги, — голос Николая дрожал от унижения. — За квартиру платить нечем. Светку в институт надо... в городе... Она у меня умница, поступила.
Огарков сидел за огромным столом, заставленным бутылками и закуской. Он медленно доедал кусок жареного мяса.
— Институт? — усмехнулся он. — Это хорошо, Коля. Образование — свет. А сколько надо?
— Да вроде... пятьсот тысяч, — прошептал Николай.
Огарков кивнул одному из своих пацанов. Тот принёс пачку денег.
— На, — сказал «Хозяин». — Возьми. И забудь. Я тебе не давал, ты у меня не брал. Понял?
Николай понял. Он взял деньги, чувствуя, как жжёт ему ладони не столько бумага, сколько собственное презрение к себе. Он продал душу. И он знал, что Огарков никогда об этом не забудет.
В тот же вечер Светка, приехавшая на выходные из города, увидела на столе пачку денег. Отец, пьяный, хвастался:
— Вот, дочка! Нашёл добрый человек, помог! Учись!
Светка посмотрела на деньги, потом на отца. Она знала, кто такой Огарков. И она поняла, как именно «нашёл» отец эти деньги. В её душе, уже познавшей вкус лёгкого заработка, что-то ёкнуло. Если уж продаваться, то не каким-то шофёрам, а таким, как Огарков. Он был властью. А власть, как она уже усвоила, нужно уважать. И использовать.
Глава 4. Своя среди чужих
Прошло два года. Светка училась в городе на заочном, на экономиста. Но учёба была ширмой. Её настоящим университетом стала ночная жизнь. Она уже не стояла у вокзала. Она работала в баре «Фаворит», куда ходили местные «новые русские» и криминальные авторитеты.
Она научилась носить дорогую, хоть и безвкусную, одежду, красить густыми яркими губами, курить «Мальборо» и держать дистанцию. Её знали, её ценили за холодную, отстранённую красоту. Она не была простушкой, её было сложно купить за бутылку шампанского. Это делало её желанной целью для многих.
Однажды в бар зашёл Огарков. Он был в городе по делам — «разруливал» вопросы с поставками бензина. Увидев Светку, он не узнал её сначала. Перед ним была не та скромная деревенская девчонка, а уверенная в себе женщина с дорогой стрижкой и в коротком чёрном платье.
— Кругова? — удивлённо хмыкнул он. — Светлана, значит? Превратилась, бляха...
Светка не смутилась. Она кивнула с лёгкой, почти насмешливой улыбкой.
— Вадим Викторович. Милости просим в наш убогий заведение.
Огарков заказал самый дорогой виски и усадил её за свой столик. Он смотрел на неё с нескрываемым интересом. Это была не просто красивая девка. Это была его, в каком-то смысле, инвестиция. Дочь его должника. Чувство собственности смешивалось с вожделением.
Светка это чувствовала. Играла с ним, как кошка с мышкой. Рассказывала о городе, о жизни, свысока, но не оскорбительно. Она понимала, что этот грубый, неотёсанный мужчина — её шанс. Шанс вырваться из этого болота раз и навсегда. Не самой, так хотя бы через него.
В ту ночь она уехала с ним в его гостиничный номер. Это не было похоже на её первый опыт. Это была сделка. Холодная, расчётливая. Огарков был жаден и груб. Но когда утром он достал толстую пачку долларов, Светка взяла их, не глядя, и сунула в сумочку.
— Ты ко мне в Затон приезжай, — сказал он, застёгивая ремень. — У меня там скучно. Скорость, музыка, всё как надо. Будешь моей принцессой.
Светка посмотрела на него в зеркало, пока красила губы.
— Посмотрим, — ответила она.
Она вышла на улицу. Было утро. Город просыпался. Она купила чашку кофе и села на скамейку. Она чувствовала себя грязной. Но также чувствовала себя и сильной. Она стала той, кого в Затоне будут бояться и ненавидеть. Но это была цена. Цена за то, чтобы никогда не возвращаться к перловке на ужин и к пьяным рыданиям матери.
Глава 5. Чужая среди своих
Новость о том, что Светка Кругова «крутится» с самим Огарковым, долетела до Затона быстрее курьерского поезда. Её принесла Людка, у которой к Светке теперь была жгучая, чёрная зависть.
Галина узнала об этом последней. Ей сказала соседка, тётя Маня, с притворным сочувствием в голосе: «Галь, держись там. Дочка-то твоя... ну, ты поняла. С Хозяиным теперь».
Галина не поверила. Не могла поверить. Но когда Светка приехала в следующую субботу не на автобусе, а на грязном джипе с тонированными стёклами, сомнения отпали. Из машины вышла не её дочь. Из машины вышла чужая женщина в меховой куртке (это был июнь), с золотыми побрякушками на шее и с высокомерным взглядом.
— Мам, привет, — бросила Светка, проходя в дом.
— Света... это правда? — прошептала Галина, заслонив собой дверь. — Ты... с ним?
— А что? — холодно спросила Светка. — Он мне нравится. Он сильный. Он может всё.
— Да он же бандит! Он же весь посёлок обобрал! Он твоего отца в рабство взял! — голос Галины сорвался на крик.
Из своей комнаты вышел Николай. Он был трезв. Увидев дочь, он понял всё без слов. Его лицо исказилось гримасой стыда и ярости.
— Ты... — он захрипел. — Ты пошла к этому ублюдку? Ты знаешь, что я ему должен? Ты знаешь, что он из меня тряпку сделал?!
— Знаю, — отрезала Светка. — А ты думал как? Кто-то должен, а кто-то платит. Я просто выбрала свою сторону.
Это была первая открытая измена. Измена не просто семейным устоям, а самой сути — порядочности, чести, совести. В этом маленьком доме пролегла трещина, которая уже никогда не затянется.
Николай, не сказав больше ни слова, вышел на улицу. Он пошёл прямиком к Огаркову. К его «хате». Он кричал, требуя выйти, называл его подлецом, насильником. Пацаны у ворот смеялись. Вышел сам Огарков, в одних семейных трусах, с клетчатым полотенцем на шее.
— Коля, ты чего орешь? — спокойно спросил он. — Светка сама пришла. Взрослая девочка. Иди, проспись.
Николай плюнул ему в ноги. Это была последняя, жалкая капля его мужского достоинства.
Огарков кивнул одному из своих охранников. Тот, не спеша, подошёл и ударил Николая кулаком в живот. Николай сложился пополам и рухнул в грязь.
Его привезли домой поздно вечером. Он был в синяках, в грязи и в крови. Галина, рыдая, оттирала его. Светка стояла в дверях и смотрела. На её лице не было ни жалости, ни раскаяния. Была лишь усталая маска. Она сделала свой выбор. И её семья стала для неё первой и самой лёгкой жертвой.
Глава 6. Пир во время чумы
Жизнь в Затоне окончательно разделилась на два лагеря: тех, кто лизал сапоги Огаркову, и тех, кто его ненавидел, но боялся. Светка стала неофициальной королевой этого маленького тёмного царства.
Она теперь жила на два дома: снимала комнату в городе и приезжала в Затон, как на курорт, в «хату» к Огаркову. Там были генератор, спутниковая тарелка, привозная еда и патефон с западными кассетами — всё, о чём в посёлке только слышали. Она курила импортные сигареты и пила коньяк, который остальные видели только по телевизору.
Огарков баловал её, как дорогую игрушку. Он гордился ею. Она была его трофеем, доказательством того, что он может купить всё, даже красоту и молодость, которая когда-то была ему не по карману.
Однажды летом он устроил во дворе своей «хаты» грандиозную пьянку. Гремел шансон, жарились шашлыки, лились рекой водка и пиво. Приглашены были все «свои»: пацаны, местные подхалимы, Людка с подругами.
Светка, в ярком сарафане, разыгрывала роль хозяйки. Она разливала спиртное, улыбалась пустыми глазами. Её родители жили в пятистах метрах отсюда, в нищете и унижении, а она пировала с их мучителем.
В разгар веселья пьяный Николай Кругов, не в силах вынести этот позор, снова пришёл к забору. Он не кричал, он стоял и молча смотрел на освещённый двор, на свою дочь, сидевшую на коленях у Огаркова.
— Смотри-ка, твой батя пришёл, на тебя любуется, — с усмешкой сказал Огарков, обнимая Светку за талию.
Светка посмотрела на отца. Их взгляды встретились через всё пространство — физическое и моральное. В глазах Николая была не ненависть, а бесконечная боль и опустошение. Светка первая отвела взгляд. Она налила себе коньяку и залпом выпила.
— Выгони его, — тихо сказала она Огаркову. — Мешает отдыхать.
Охранники подхватили Николая под руки и поволокли прочь. Он не сопротивлялся. Он был как тряпичная кукла. В ту ночь он не пошёл домой. Его нашли утром спящим в канаве у проходной мёртвого завода. Последние капли его достоинства испарились.
Глава 7. Материнская доля
Галина слегла. Не от болезни, а от горя. Унижение, стыд и страх съедали её изнутри. Она перестала выходить на работу, почти не вставала с кровати. Соседка, тётя Маня, изредка приносила ей хлеба и молока.
Она пыталась достучаться до дочери. В один из редких визитов Светки домой (та пришла забрать свои старые фотографии), Галина схватила её за руку.
— Светка, дочка, одумайся! Посмотри на меня! Он же тебя сломает! Он же всех ломает!
— Он меня содержит, мама! — вырвала руку Светка. — А ты меня чем содержала? Пустыми щами?
— Я тебя честью растила! — взвыла Галина. — Честью!
— Какая честь в том, чтобы сдохнуть с голоду? — холодно бросила Светка. — Твоя честь лежит в гробу вместе с Советским Союзом. А я хочу жить.
Это был последний их разговор. Светка ушла, хлопнув дверью. Галина осталась лежать в полумраке, слушая, как по крыше барабанит дождь. Она поняла, что потеряла дочь. Окончательно и бесповоротно. Её Светки больше не существовало. Была другая — чужая, озлобленная, циничная женщина.
Глава 8. Новая кровь
В Затон пришла большая криминальная война. На власть Огаркова положил глаз более серьёзный авторитет из области, по кличке «Татарин». Он решил прибрать к рукам лесной бизнес, который Огарков только начал раскачивать.
Начались стычки. Сначала на рынке подрались пацаны. Потом сгорел гараж Огаркова с двумя его машинами. Стало ясно — идёт война на уничтожение.
Огарков ощетинился. Он перестал пить, стал мрачным и подозрительным. Его «хата» превратилась в настоящую крепость. Светка чувствовала напряжение. Её «красивая жизнь» дала трещину. Страх, который она так тщательно подавляла, начал выползать наружу.
Однажды ночью она проснулась от криков и звуков разбитого стекла. Она выбежала в коридор. Огарков, с обрезом в руках, стоял у окна. Во дворе была перестрелка.
— Ложись на пол! — рявкнул он ей.
Она прижалась к холодному полу, вся дрожа. В ту ночь нападение отбили, но один из пацанов Огаркова был ранен в живот. Его уволокли в дом, и он истекал кровью на персидском ковре, пока ждали «своего» врача.
Светка видела эту кровь, слышала его хрипы. Это был не киношный трюк. Это была настоящая, липкая, смердящая смерть. Впервые она осознала, в какую игру играет. И ставка в этой игре — её жизнь.
Глава 9. Последняя ставка
Светка поняла, что корабль Огаркова тонет. И она не собиралась тонуть вместе с ним. За два года она скопила немного денег и золота. Её план был простым: исчезнуть. Уехать в другой город, может, даже в Москву, и начать всё с чистого листа.
Но для этого нужен был последний, крупный куш. И она решила его сорвать. Она знала, что у Огаркова в сейфе, который стоял в его спальне, лежала крупная сумма — доллары и рубли, которые он собирался отдать за партию леса.
Однажды, когда Огарков уехал на «стрелку» с людьми «Татарина», она попробовала подобрать код к сейфу. Она знала, что он использует даты — пробовала день рождения его матери, день, когда он сел в тюрьму. Ничего не выходило.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял Огарков. Он был бледен от ярости.
— И что, шлюха, решила кассу проверить перед уходом? — прошипел он.
Он всё знал. Людка, которую Светка в пьяном виде посвятила в свои планы, оказалась проворнее. Она давно работала на Огаркова, донося на всех, включая подруг.
Светка попыталась вырваться, но он был сильнее. Он избил её впервые. Жестоко, по-зверски, срывая злость за все свои страхи и неудачи.
— Ты думала, ты что? Принцесса? — рычал он, бьющий её по лицу. — Ты никто! Ты вещь! И я тебя выброшу, когда захочу!
Он запер её в комнате на втором этаже, отобрав телефон и ключи. Её золотая клетка стала тюрьмой.
Глава 10. Кара
Ночью в Затоне начался настоящий ад. Люди «Татарина» пошли на штурм. Стрельба не умолкала несколько часов. Светка, прижавшись к стене, слышала крики, взрывы, видела отсветы выстрелов в окно.
Вдруг стрельба стихла. Послышались шаги по лестнице. Дверь распахнулась. На пороге стоял не Огарков. Стоял высокий, худой мужчина в чёрной куртке, с автоматом в руках. Это был «Татарин». Его холодные глаза осмотрели перепуганную, избитую Светку.
— Огаркова нет. Сбежал, сука, — спокойно сказал он. — А ты кто?
— Я... я никто, — прошептала Светка.
— Она его блядь, — сказал кто-то сзади.
«Татарин» медленно вошёл в комнату.
— Он моих пацанов положил. За всё надо платить.
Он не стал её убивать. Он поступил хуже. Он отдал её своим людям. «Развлекайтесь, пацаны, заслужили».
То, что произошло дальше, Светка помнила обрывками. Боль, грязь, смех, чужие руки, запах пота и крови. Это было не просто насилие. Это было ритуальное уничтожение всего, что связывало её с Огарковым, её гордыни, её красоты, её иллюзий.
Когда они ушли, оставив её полумёртвой на окровавленном ковре, воцарилась тишина. Горел только брошенный на полу окурок. Пожар в «хате» начался через час.
Книга 3: Пепел
Глава 11. Возвращение
Пожар в доме Огаркова был главным событием в Затоне за последние годы. Его тушили всем посёлком, больше из страха, что огонь перекинется на другие дома. «Хата» сгорела дотла. В ней нашли два обгоревших трупа пацанов Огаркова. Самого Огаркова не нашли. Ходили слухи, что он сбежал с деньгами, бросив всех.
Светку нашли соседи на следующее утро. Она выползла из-под горящих обломков, вся в ожогах и синяках, в разорванной одежде. Она была в полубессознательном состоянии.
Её отнесли в родительский дом. Галина, увидев дочь, не закричала. Она онемела. Потом, с тихой, почти животной решимостью, принялась за дело. Она отмывала её, перевязывала бинтами, смоченными в чае, поила водой.
Николай смотрел на это молча. Потом вышел во двор и долго рубил дрова. Рубил до изнеможения, пытаясь уничтожить всю ярость, весь стыд, всю боль, которые копились годами.
Глава 12. Приговор
Светка выжила. Физически. Но то, что вернулось из того ада, было лишь тенью человека. Она не говорила, почти не реагировала на внешний мир. Она целыми днями лежала на кровати, уставясь в потолок. Её красота была обезображена шрамом на щеке и пустыми глазами.
Деревня сначала жалела её. Потом начались перешёптывания. «Сама виновата», «шлюхе и не так бывает», «Бог наказал». Дети бросали в её окно камни.
Галина боролась за неё, как львица. Она отдавала последние деньги на лекарства, умоляла заезжего врача помочь. Но врач только разводил руками: «Ей нужен психиатр, Галина. Специалист. А где я вам его в Затоне возьму?»
Николай постепенно начал пить снова. Ещё горше, ещё отчаяннее. Вид дочери-инвалида, жены-заключенной и собственного бессилия был непереносим. Он стал тенью, бродящей по дому.
Глава 13. Исповедь
Однажды осенней ночью, когда в доме было особенно холодно и темно, Светка заговорила. Её голос был хриплым и безжизненным.
— Мама.
Галина подскочила к её кровати.
— Я здесь, доченька, я здесь.
— Я... я всё помню, — прошептала Светка. — Всё. И первую машину. И того мужчину. И его... Огаркова. И ту ночь... Они все...
— Молчи, детка, не надо, — заплакала Галина.
— Надо, — Светка закрыла глаза. — Я хотела красиво жить. А получилось... как всегда. Прости меня, мама. Я тебя и папу... Я вас предала. Я сама себя предала.
Это была её первая и последняя исповедь. Больше она не сказала ни слова. Она просто перестала бороться.
Глава 14. Последний круг
Зима в том году выдалась лютой. Уголь в Затон не завозили, электричество отключали по полдня. В доме Круговых топилась лишь маленькая «буржуйка», которую Николай смастерил из старого ведра.
Галина, истощённая заботами и голодом, слегла с воспалением лёгких. Лекарств не было. Денег — тем более. Николай в отчаянии обходил всех, кого знал, занимая на еду и aspirin. Но все ему отказывали. Кто из страха, кто из брезгливости.
Он пришёл к дяде Пете, участковому.
— Пётр Иваныч, дай хоть сколько-нибудь! Жена помирает!
Дядя Петя, сам поддатый, махнул рукой.
— Да какая теперь, Коля, милиция... Иди, не мешай.
Николай вернулся домой с пустыми руками. Галина бредила. Она звала Светку, просила её одеться потеплее, словно та была ещё маленькой. Светка лежала в соседней комнате и смотрела в стену.
Николай сел у печурки и достал свою последнюю бутылку портвейна. Он пил и смотрел на огонь. Он видел в нём всю свою жизнь — сгоревшую, бесполезную, полную стыда. Он был плохим мужем. Он был плохим отцом. Он не смог защитить ни семью, ни себя.
Он допил бутылку и вышел на мороз. Больше он в дом не вернулся.
Глава 15. Пепел на снегу
Его нашли утром. Он повесился на суку старой яблони в их же собственном огороде. Последнее, что он видел, был его дом — покосившийся, нищий, полный горя и смерти.
Весть о самоубийстве Кругова облетела посёлок со скоростью лесного пожара. К дому снова потянулись люди. Уже не помогать, а смотреть. На зрелище.
Галина, полубезумная от горя и болезни, с криком выбежала на улицу, увидев толпу. Она рванулась к огороду, но силы оставили её, и она упала в снег, заливаясь рыданиями.
В этот момент из дома вышла Светка. Она стояла на крыльце, худая, как тень, в лёгком платье, не чувствуя ледяного ветра. Она смотрела на толпу, на мать, раскинувшуюся в снегу, на тень отца, качающуюся на яблоне.
И вдруг она засмеялась. Тихий, безумный, леденящий душу смех. Он разносился по мёртвой зимней тишине, сливаясь с воем ветра.
Люди, перешёптываясь, стали расходиться. Им стало страшно.
Светка смеялась до тех пор, пока смех не перешёл в беззвучные рыдания. Она медленно спустилась с крыльца, прошла мимо плачущей матери, подошла к яблоне и обняла замёрзшие ноги отца.
Так их и нашли через несколько часов: Галина, умершая от разрыва сердца и болезни в снегу; Светка, замёрзшая в объятиях мёртвого отца.
Эпилог.
Весной, когда сошёл снег, тётя Маня, ставшая новой владелицей дома Круговых (за долги), выгребала мусор. Она нашла в земле, у порога, обгоревшую, но уцелевшую безделушку — золотую серёжку-кольцо, которую Огарков когда-то подарил Светке.
Тётя Маня попробовала её на зуб, протёрла об фартук и сунула в карман. «Ещё на пачку соли хватит», — подумала она.
А над Затоном плыл дым из печных труб, пахло талым снегом и гниющими листьями. Посёлок жил своей обычной, нищей, безнадёжной жизнью. Одна история закончилась. Но общая драма под названием «лихие девяностые» продолжалась. И у неё не было ни конца, ни края.