И вот снова сижу я в этой алюминиевой трубке с крыльями, зажатый меж иллюминатором, в котором клубится белая-белая вата, и соседом, чей размер и решительный вид намекают на негласное право на наш его подлокотник. Самолет на Нижний Новгород набирает высоту, и этот знакомый до дрожи гул двигателей — мой саундтрек, внезапный мой постоянный спутник последние два года.
Сто перелетов с начала года… нет, вот же, в приложении «Аэрофлота» аккуратно выведено: 99-й. Но были же и другие, кто теперь упомнит, да и на поезда стал чаще переходить, жаль не в этот раз, но обо всем по порядку.
Итак, перед вами девяносто девятый акт моей воздушной саги под названием «Моя жизнь — дорога». В кармане пиджака, лежащего в багаже, уже за неделю собралась солидная коллекция посадочных талонов — современных берестяных грамот, свидетельствующих: был тут Я. Да, я люблю летать в легкой, не тесной одежде. Никаких пиджаков, галстуков и ремней. И кстати, о моих рекомендациях по гигиене перелетов можно почитать тут:
А за окном — ничто. Прекрасное, величественное ничто. Бесконечный океан облаков, под которым течет другая жизнь: города, леса, реки, чужие судьбы, проблемы и радости. А здесь, на высоте, за десять тысяч метром, — отстраненность и покой.
Та самая профессиональная депривация, которую я, как психиатр, так часто диагностирую у других, а теперь испытываю сам. Мы, пассажиры, — временное сообщество атомов, как везикулы нейромедиаторов, отписанные Томасом Зюдхофом, правда заключенные в алюминиевую капсулу на несколько часов. Мы вежливо уступаем друг другу дорогу в тесный туалет, делимся салфеткой, если у соседа пролился томатный сок, но мы не знакомы. И эта анонимность, эта подвешенность во времени и пространстве, рождает странную, усталую романтику. Идеальное состояние для того, чтобы писать для себя и вас. Чтобы структурировать хаос недавних впечатлений, который крутится в голове после того вихревого, спонтанного и, черт побери, абсолютно российского вояжа в Пермь.
Катастрофичное начало. Шеф, все пропало!!
А началось все, как водится, с классического сценария «РЖД-Аэрофлот презент». Сижу я дома, поздний завтрак после небольшой пробежки, через часик трансфер в аэропорт и потом через Шереметьево, пообедав бизнес-зале, сесть в самолет, прилететь в Пермь, заселиться в гостиницу и с чувством выполненного долга перечитать тезисы своего доклада на конференции. До вылета — час с небольшим. И тут на телефон приходит сообщение, от которого кровь стынет в жилах не от страха, а от чистейшей, концентрированной ярости бессилия. «Ваш рейс SU-XXXX в Москву отменен».
Отменен.
Всего одно слово.
Сухое, казенное, не терпящее возражений. Оно перечеркивает все: логистику, договоренности, мой вечерний план по долгожданному ужину с коллегами. Час до вылета! Это же не «задержан на сутки», где можно махнуть рукой и остаться дома. Это — адский квест «Выжить и добраться».
Начинается та самая «судорожная смена билетов и логистики», которая достойна отдельного исследования по клинической психиатрии. Стадии принятия неизбежного проносятся со скоростью звука: отрицание («Этого не может быть!»), гнев (внутренний, направленный на всех и вся, но внешне выражающийся лишь в напряженных скулах), торг (а может, есть другой рейс? а может, чартер? а может, это сон?»), депрессия (когда понимаешь, что все рейсы на Москву, да и на Пермь сегодня забиты, а конференция начинается уже завтра) и, наконец, просветление-принятие в форме абсолютно иррационального, но единственно верного решения.
А решение было таким: лететь через Санкт-Петербург. Да-да, вы не ослышались. Не через Екатеринбург, не через Казань, а именно через Питер. Из Уфы! Логика? Она вышла из чата. Осталась лишь отчаянная попытка совместно с оператором из кол-центра «Аэрофлота» найти хоть какую-то лазейку в этом расписании, и эта лазейка оказалась окольным путем на северо-запад. С одной стороны — кошмар. Три перелета вместо одного, ночь в Питере вместо ночи в Перми. С другой стороны… С другой стороны, я внезапно увидел в этом перст судьбы. И вот, спустя несколько часов, я уже в питерской промозглой, но уже такой родной атмосфере. Стоял в своей же кухне, пил чай из своей же кружки и смотрел в окно на знакомый вид. Получился нелепый, сумасшедший, энергозатратный зигзаг, но зато — дома побывал. Какой-то незримый груз отлег от души. Психотерапевтический эффект неожиданного визита перевесил всю усталость от дороги.
В Пермь я в итоге добрался почти к обеду,
и прямиком с рейса — с коллегами в отель «Урал», немного позавтракать/пообедать и переодеться и на конференцию.
Доклад прошел весьма неплохо, как мне кажется. Коллеги хлопали, задавали вопросы, дискуссия была живой.
Но к вечеру, когда все формальности закончились и можно было, наконец, выдохнуть, накатила такая свинцовая усталость, что даже мысль о прогулке по вечернему городу вызывала лишь острое желание принять горизонтальное положение. Вечерний променад был безжалостно принесен в жертву часику в спортзале для восстановления и коррекции возможного лимфостаза. Я сдался, признав поражение перед хаосом путешествий.
Утро в Перми.
Но утро… Утро — вельможа. Оно не прощает слабости, но и не помнит зла.
Проснувшись в «Урале», кстати, неплохой отель в центре, да еще и после реновации. Отужинав стандартным гостиничным шведским столом (где омлет всегда чуть резиновый, а сыр — чуть пластиковый), я почувствовал нечто, похожее на второе дыхание. Организм, восставший из пепла усталости, требовал компенсации. Решение созрело мгновенно: прогуляться. Полтора часа. Ровно. От отеля и обратно. Без карты, без цели. Просто идти и смотреть.
А вот и сама прогулка
И вот я вышел из дверей отеля на улицу КомПросса (как ее называют местные) и окунулся в совершенно иную реальность.
Воздух. Это было первое, что поразило. Осенний, прозрачный, холодноватый, словно вымытый ночным дождем. Он был не просто чистым, он был звонким. Каждый вдох отдавался в легких какой-то особой свежестью, разливающейся по всему телу. Шумных проспектов с их автомобильным рокотом почти не было слышно — я сворачивал вглубь, в паутину старых улочек, туда, где время, казалось, текло иначе.
И тут началось то, что я бы назвал «бунинским рефлексом». Не могу иначе. Простите за высокопарность, но эти улицы, эти дома… они того требуют.
Прямо за монументальным «Уралом» начинался совсем другой мир. Мир старой, купеческой Перми. Я шел, и по сторонам вставали не просто здания, а молчаливые свидетели. Дома в два-три этажа, чаще каменные, реже — деревянные, но непременно с резными наличниками, с коваными кронштейнами, с грузными чугунными водосточными трубами.
Фасады их были выкрашены в неяркие, приглушенные тона — охру, бирюзу, блеклую зелень, и эта блеклость лишь подчеркивала их достоинство и возраст. Сквозь штукатурку кое-где проступала кирпичная кладка, словно сквозь кожу — скелет истории. Окна с глубокими откосами смотрели на меня слеповато, отражая в своих старых стеклах кусочки неба и огненные всполохи кленов.
А листва… Это был тот самый, описанный классиками, багрянец. Но Бунин, наверное, описал бы его точнее. Это не просто красный цвет. Это — целая симфония увядания. Пламенеющие гроздья рябины, тяжелые и мокрые от росы. Нежные, почти золотые липы. Грубые, шершавые, цвета ржавого железа листья дубов. И клены… Боже, эти пермские клены! Они горели, как факелы. Ярко-алые, оранжевые, лимонно-желтые. Ветер, легкий, почти неуловимый, шелестел ими, и этот шелест был похож на тихий, непрерывный вздох. Листья, отрываясь от ветвей, кружились в немом, медленном танце, словно нехотя, с достоинством укладываясь на мокрый асфальт, на булыжники мостовой, на крыши низких домиков, складов и сараюшек. Они падали мне под ноги, и я невольно старался наступать тише, будто боясь потревожить этот величественный и печальный балет Осени.
Я шел, и город рассказывал мне свои истории без слов. Вот массивный, солидный особняк с атлантами у входа — наверняка дом какого-нибудь пароходовладельца или солепромышленника.
Теперь тут музей. А вот скромный небольшой, на фоне других дом, еще не отреставрированный, но с изящными резными подвесами — здесь снимал каартиру учитель гимназии или мелкий чиновник.
Я представлял, как здесь, по этим самым тротуарам, ступала нога Мамина-Сибиряка, заглядывал в эти окна Чехов, проезжал, гремя колесами по булыжнику, каретой царь Александр I, прозвавший Пермь «дальней столицей». Воздух был пропитан этим прошлым. Он был густым, как бульон из времени, истории и человеческих судеб.
Плавными изгибами улиц я вышел к набережной Камы.
И здесь старина столкнулась с острой, почти хирургической современностью. Набережная была обновлена, и сделано это, надо признать, с большим вкусом. Широкие гранитные ступени, спускающиеся к воде, ровные дорожки, стильные фонари, лавочки. Все дышало порядком и спокойствием. Никакого китча, ничего лишнего.
А Кама… Она лежала серая, мощная, величественная. Широкая-широкая. На том берегу угадывались контуры заводов, их трубы курились белым дымом, сливающимся с низким небом. По воде медленно двигались баржи, похожие на дремлющих речных монстров. Ветер здесь был уже сильнее, он гулял по просторам реки, срывая с деревьев последние листья и гоня их по блестящему граниту. Воздух пах водой, сыростью и далью. Стоя у парапета и глядя на эту вечную дорогу воды, я почувствовал тот самый «русский тонус», о котором писали все наши философы — смесь грусти, гордости, необъяснимой любви к этой суровой земле и ощущения собственной малой значимости перед лицом этой стихии.
Я постоял так несколько минут, дав ветру овевать лицо, выстукивая ритм на холодном граните перил. Затем, сверившись с часами, повернул обратно. Обратная дорога всегда короче, потому что путь уже знаком.
Но впечатления, собранные, как грибы в корзину, начали перебираться и укладываться в голове. Я снова прошел мимо тех же домов, но видел их уже под другим углом. Замечал детали: как причудливо вьется плющ по кирпичной стене, как сквозь забор проглядывает заброшенный сад с покосившейся беседкой, как кошка, пушистый комок, греется на подоконнике старого дома.
Ровно через полтора часа я был у подъезда «Урала». Из задумчивой, немного бунинской прострации меня выдернула знакомая суета: подъехали туристы, зазвенели чемоданные колеса, кто-то громко говорил по телефону. Я вошел в лощеный вестибюль, и мир снова стал современным, быстрым, клиповым.
Через час я уже сидел в машине трансфера, глядя в окно на мелькающие знакомые улицы. Теперь они казались просто улицами, а не порталом в прошлое. Магия утра рассеялась. Но внутри осталось чувство глубокого, странного умиротворения. Хаотичная, скомканная поездка, начавшаяся с отмены рейса и судорожных метаний, вдруг обрела свой стержень, свой смысл. И смысл этот был не в успешном докладе (хотя и он важен), а в этих полутора часах тишины, в этом диалоге с городом, в этом багряном утреннем откровении.
Самолет вздрогнул, попав в зону турбулентности, и я оторвался от клавиатуры ноутбука. Сосед мой благополучно всхрапнув, уснул и наконец-то отпустил мой подлокотник. За окном по-прежнему белое ничто. А до Нижнего еще десяток минут. Девяносто девятый перелет. В кармане кресла напротив лежит посадочный талон на этот рейс, а в голове — свежий, яркий, как пермский клен, образ.
И я понимаю, что все эти отмены, зигзаги и неурядицы — всего лишь цена, которую я плачу за эти редкие, подаренные случаем минуты настоящей, ни с чем не сравнимой жизни. Где-то там, внизу, под этим океаном облаков, лежит Пермь с ее обновленной набережной и старыми улицами, усыпанными багрянцем. А я лечу дальше.