БЕЛКА

Рыжая веснушчатая девочка с бледной, не тронутой солнцем кожей стояла в окружении деревенских мальчишек. Девятилетняя малышка уперла руки в бока и насупилась, изо всех сил стараясь не разреветься.

Приятелям же, напротив, было очень весело:

– Ну ты, умора, как там тебя мамка зовет: Белка? Точно, белка ты рыжая!

Леха подскочил к девчушке и дернул за тонюсенькую морковного цвета косичку.

– Ладно, отстань от нее, – потянул Леху за рукав Колька, – бабка говорит, у нее дед – ведьмак.

– Ты, когда вырастешь, тоже ведьмой будешь, бабой Ягой? Белка-ёжкой! – не унимался Леха – заводила в этой мальчишечьей шайке. Колька отступил в нерешительности и остался безучастным наблюдателем.

– Что, побежишь деду жаловаться? – Петька дернул за другую косицу.

Белла стиснула зубы, еле сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть обидную нелепицу в ответ. Она знала, что на каждое ее слово у Лехи найдется десять обидных прозвищ. «Чего они дураки такие, – думала девочка, – что я им сделала-то?» Пока не набежали ребята, она пускала по канаве, огибающей песчаный замок, кораблики: лодочка из коры, парус из багряного осинового листика. Мини-флотилия проходила под мостиком из ивовых прутиков и устремлялась в большое плавание по спокойной широкой речке. Замок получился кривоватый, но высокий – Белке по пояс.

Леха первым делом раскидал пинками башенки и крепостную стену, обрушив вал на последние, застрявшие в самом узком месте канавки, кораблики. Петька, жаждущий одобрения старшего товарища, растоптал мостик и раздавил останки флотилии. Вода изо рва растеклась в лужу и тут же впиталась в песок.

– Эй, Белка, что молчишь? Мало что очкарик, еще блаженная или немая? – Петька никак не успокаивался.

– А бабка говорит, дед ихний медведем оборачивается, сети рвет и капканы ломает, и когти у того медведя медные, а зубы железные, – снова встрял Колька.

– Да ладно, дед-сто-лет, скоро окочурится, закопают и забудут, – зло фыркнул Петька.

И тут девочка неожиданно выпалила слегка звенящим голосом от удержанных в себе слез, но твердо и безжалостно:

– Смотри, как бы твой папаша-браконьер быстрее не окочурился. И закапывать неча будет, все кости звери растащат.

– Ах, ты, гадина, – Петька замахнулся было, но его руку перехватил Леха, внезапно притихший и посерьезневший.

– Пошли, ребята. Наябедничает взрослым – достанется, что обижали эту мороковку.

Парни нехотя потащились за Лехой прочь с пляжа.

По дороге, когда ребята уже поравнялись с опушкой леса, Колька вдруг ни к селу ни к городу брякнул:

– А бабка говорит: ведьмаки и после смерти ходят. Что, если старик помрет и придет до хаты?

– Типун тебе, Колька, на язык, – одернул приятеля Леха, – хватит бабкины страсти тут пересказывать.

Внезапно Кольке показалось, что все вокруг потемнело, как во время грозы, словно туча невесть откуда набежала. Мальчик поднял глаза: бесчисленное множество птиц будто разом сорвалось ввысь с деревьев, со всего леса. Без обычного для больших стай галдежа они помчались к реке. Пролетели – и небо вновь просветлело, засияв чистой, без единого облачка, лазурью.

Девочка сидела на песке, беззвучно борясь со слезами. Когда слезы окончательно победили, Белла сдалась, зашла в речку по колено, сняла очки и умылась. В конце августа вода была по осеннему прохладной, и ноги быстро занемели, зато глаза перестало щипать, и она, последний раз шмыгнув носом, полезла в карман за платком. Надо было возвращаться, пока родители не хватились. Она надеялась, что взрослые, занятые своими делами, не заметят распухшие нос и зареванные глаза-щелки.

Как все рыжие, краснела Белка легко, при этом веснушки ее проступали особенно ярко, припухал нос и веки, а глаза превращались в щелочки, отчего видела она еще хуже, чем обычно без очков.

Платка не нашлось – ничего, по дороге лицо само обсохнет, зато в кармашке джинсового сарафанчика пальцы наткнулись на перстенек, выцарапанный часом раньше из редкой россыпи речной гальки. Малышка достала колечко, приподняла камешек-стекляшку к свету, полюбовалась игрой солнечных лучей на гранях и примерила – как влитое на пальце безымянном. Белка даже успела испугаться, что кольцо застрянет на суставе и придется просить тетку снять, а значит – объяснять, откуда оно взялось. На удивление, снялся перстенек легко, соскочил в ладошку.

Колечко это было ей уже знакомо. Да вот едва Белла его нашла, как сразу и потеряла. А сегодня знакомый голубой камушек блеснул у самой кромки воды.

***

Родители Беллы вернулись на работу в город еще в середине июня, оставив ее гостить у родственников. Тетка Тамара была полна оптимизма, что племянница быстро сдружится с местными ребятишками и славно проведет лето. Но в первый же без взрослых поход за грибами Белла, потеряв из виду деревенских девочек, заблудилась. Ей казалось, что подружки ее слышат, но нарочно не отзываются, посмеиваясь над городской неумехой. Неожиданно для себя Белла вышла из леса, но не на дорогу, ведущую в деревню, а со стороны обширной топи. Болото розовело цветущей клюквой, простираясь до самого горизонта. По всему выходило, что надо было держаться лесной опушки, но внимание девчушки привлекло кривое деревце, растущее на небольшом возвышении. Ветви его нависали шатром над одиноким холмиком, а листва полыхала багряным пламенем, словно кособокая, с обрубленной верхушкой, осинка уже приготовилась к осени.

Белке пришлось споро, пока земля не успела просесть под ее тяжестью, перескакивать с одной колыхающейся студнем кочки на другую, чтобы добраться до дерева, не замочив ног. Мох вокруг дерева алел ржавыми пятнами на почерневшей, обугленной траве. Белка нежно погладила обожженный шелушащейся ствол — что-то блеснуло на тонком сучке под сухой лишайной корой, и простенькое колечко с голубым камушком само скользнуло ей в ладонь, будто поджидало здесь только ее.

Белла подняла камушек к солнцу, рассматривая находку. Рядом каркнула ворона. Крупная птица села на затянутый кровавым лишайником камень и нетерпеливо прищелкнула клювом. Черный блестящий глаз смотрел настороженно и внимательно прямо на девочку. Вторая ворона уселась на дерево, покачиваясь на изломанной ветке. Под ноги упала темная тень закружившего в небе ястреба. Когда на камне, кроне осины и окружающих холм кочках стало тесно от ворон, сорок и галок, одна из птиц подобралась совсем близко к Белле и цапнула ее за сандалию. Девочка вскрикнула и выронила перстенек. Шелест крыльев наполнил воздух – птицы взлетели разом, разочарованно галдя. Когда стая улетела, Белла обшарила весь мох, но так и не нашла кольцо. Один лишь ястреб никуда не делся, сделал полный круг и полетел прочь. Белка кинулась следом и не прогадала – вскоре показалась дорога, а на ней – спешащий навстречу девочке дядька Кузьма.

Как оказалось, агроном, обнаружив, что соседские дети вернулись без племянницы, кинулся искать Белку, пока еще жена не прознала о пропаже.

Белла удивилась, что дядька даже не подумал ее отругать, как обязательно поступила бы мама. Он молча взял ее за руку и повел в сторону хутора.

– Пойдем, малыха, деда Назара навестим, – сказал он.

– Дядь Кузьма, а ты нашел меня как? – удивилась Белла.

– Пошел туда, откуда птицы летели. Черным-черно было, пронеслись тучей от леса через поле.

Белла задумалась. Агроном мялся, начинал что-то говорить бестолковое: что Тамара обещала напечь на ужин блинов, и какие они вкусные, если со сливками. Да и с медом гречишным прошлогодним, и с майским свежим тоже неплохи.

– Дядь, а откуда их столько? – вертевшийся на языке вопрос наконец сорвался, и Белка прикусила губу.

Кузьма помрачнел.

– Птиц-то? Работнички, за уроком налетели. Нашла там чего?

Белла кивнула:

– Нашла. Колечко. А за каким таким уроком?

– За тем, что задашь. За словами злыми, чтоб разнести по ветру, обидчикам на горе… И как тебя на болото занесло. Вот ведь негодницы, бросили одну плутать. Тома узнает, задаст им трепку.

– Не надо трепку, – нахмурились Белла, – я сама отстала, случайно. Засмотрелась на цветочки. А откуда ты про колечко знаешь?

– Было дело. Мальком еще, как ты, заплутал в лесу и встретил женщину, не из местных. Одета чудно и страсть красивая какая. Косы яркой медью горят, лицом юная, а глаза такие, что заглянуть в них боязно: один зелёный, что трава на лугу, а другой — голубой, светлый, как льдистая вода в роднике.

– Как у деда? – перебила его Белла.

Кузьма кивнул:

– Как у деда, – он ненадолго задумался, стоит ли продолжать, и снова заговорил: – Вывела она меня на опушку и колечко с пальца белого, тонкого, как тростинка, снимает да мне протягивает. Передай, говорит, батюшке своему. И исчезла, будто ее и не было. Я кольцо покрутил-покрутил да на палец надел. Только на мизинец и налез – я в детстве пухлый был, пальцы короткие и толстые, как сосиски. А перстенек на суставе и застрял.

– А дальше? – поторопила Белла дядьку. Хутор уже показался вдали, и она боялась, что досказать историю колечка он не успеет. Кузьма хмурился, будто припоминал, остановившись на пригорке, и посматривал на темный силуэт дома за пасекой.

– Давно это было. Помню только, налетели со всех сторон вороны, заполонили все пространство вокруг. Сидят, смотрят на меня, молчат. Тишина кругом такая — ни одна ветка не шевельнется. И я замер — вдруг сами улетят, а они окружили и будто что-то ждут от меня. А палец огнём горит, распух совсем. Я кольцо повернул, выкручивать стал – не поддается, а птицы еще ближе подбираются, нетерпение проявляют. Потом один, самый смелый, клюнул, а следом другие. Больно, до крови.

Кузьма снова зашагал споро, так что девочка еле поспевала за ним следом.

– А потом?

– Батька, дед твой, отогнал. Что-то прокричал, и ветер поднялся, сильный, почти ураган, подхватил стаю и… словно их не было.

– А как он тебя нашел? – удивилась Белла.

– Да черт его разберет, – пожал плечами Кузьма, – откуда-то он знает. Всегда знает. Как он появился, не помню. Но отделался я легко. Батя руку протянул только ко мне – перстень сам с пальца соскочил к нему на ладонь.

– А потом?

– Потом не очень помню. Но пошли мы с ним не домой. А в самое сердце топи, до могилы, где мать его похоронена. Ульяной ее звали. Поклонился батя в пояс осине и надел кольцо на ветку.

Девочке стало странно: почему ж прабабкина могила не на кладбище? Но страха от того, что она там побывала одна, без взрослых, так и не почувствовала.

– Не такая уж и топь, – хмыкнула Белла.

– Болото не то, что раньше – высохло.

– Или тебе показалось, что оно большое, со страху, – добавила девочка.

– Может, и со страху, – согласился Кузьма.

Дед встретил их у крыльца, проводил в горницу, разлил душистый чай по кружкам из раскочегаренного пузатого самовара.

– Ну, рассказывай, где гуляла, – сказал дед, хитро подмигивая в рыжую бороду.

Чай допили, Кузьма пригласил деда на ужин с блинами, старик для вида отнекивался, но после недолгих уговоров согласился.

А разговор дальше не клеился. Девочка погрузилась в свои обычные невеселые думы, почему у нее нет друзей. “Это потому, что я такая некрасивая, – вздыхала про себя девочка. – Вот они и дразнятся все. Потому что очки и веснушки, и рыжая. А мама еще Белкой называет, будто нарочно”.

Дед закашлялся и хватился за жбан, до краев наполненный квасом, но пить не стал, а протянул Белле:

– Глянь-ка сюда, – попросил он внучку и провел ладонью, словно пену снял.

Из жбана на нее глядело зеленоглазое создание с хитрой, как у лисички, мордочкой сердечком в обрамлении отливающих медью мелких завитков волос. Белла обомлела и даже подмигнула в растерянности незнакомке – уж больно отражение было четким, почти как в зеркале. При этом красавица в жбане тряхнула кудряшками и так же лукаво подмигнула в ответ.

Ничего, кроме ее собственного отражения, в жбане быть не могло – так подсказывал Белле здравый смысл. Однако эти блестящие пышные локоны вовсе не походили на ее собственные морковного цвета редкие волосенки, забранные в растрепанный хвостик... Личико той, другой девочки не портили злосчастные веснушки – оно отличалось восковой кукольной бледностью.

– Хороша? – спросил старик.

Белла лишь шмыгнула носом. На всякий случай проверила, на месте ли очки и косичка, но, увы, они никуда не потерялись. Значит, отражение принадлежало какой-то другой девице, и неизвестно как, вопреки всякой логике, угодило в заколдованный сосуд.

Дед провел еще раз рукой над жбаном, отгоняя невидимую мошкару: из недр сосуда на Беллу смотрела она сама, веснушчатая и курносая. Торчали в разные стороны взъерошенные, выбившиеся из-под резинки, худые пряди и неровно остриженная челка. Хорошо еще, изображение быстро потускнело, покрываясь рябью и пеной.

– Посмотрела, и хватит! – усмехнулся дед. – В зеркале только обман один. Надо глубже смотреть... На дно. В саму душу заглядывать… А что до друзей, – добавил дед, – так тьфу на таких друзей, – старик смачно сплюнул на траву, и Белла даже зажмурилась — так ясно представила она, как из этой слюны расползутся в разные стороны черви, слизняки да головастики.

Однако, вопреки россказням деревенской мелюзги, внутри колдуна никаких живых тварей не кишело. Или они не спешили его покидать... “Как колдун умрет, так из него полезут жабы да крысы, змеи поползут, вылетят вороны и мыши летучие, – вещал нарочито загробным голосом Колька, собрав вокруг себя разинувших рты малолеток. — Как они вылезут – надо их всех убить до единой, а если хоть одна тварь убежит, колдун опять в ней оживет”. Ну, положим, подобному вздору Белла не поверила, но от всевозможных историй про чертей, ведьм, упырей и оборотней страху набралась. “В одном таком тощем старике больше одной вороны не поместится”, – трезво рассудила она и успокоилась насчет дедовских внутренностей.

Белла приметила, что в деревне о деде старались не говорить прямо, не упоминать его имени вслух – будто он сразу прознает, о чем болтают. Но на вечерних посиделках за чашкой чая нет-нет да припомнит какой-нибудь смельчак случай якобы из его собственной жизни. Рассказывает леденящим кровь шепотом да оглядывается, будто дед сейчас в хату зайдет. А Белла, сидя вместе с прочими детьми, жадно ловила каждое, даже случайно оброненное взрослыми, слово.

Колдуну приписывалось многое. Будто бы порчу-уроки насылал он на односельчан, выдаивал соседских коров и призывал мор на всякую домашнюю скотину. А еще: оборачивался волком и в таком виде лазил по соседским курятникам. По его вине не ловилась в озере рыба и блуждали кругами по лесу грибники. Шли слухи, что забулдыга и пьяница тракторист утонул в озере не случайно, а был защекочен знавшейся с колдуном водянихой по наущению деда Назара. Тракторист за день до этого напился и орал, что пустит по хутору красного петуха. Чем деду не понравился красный петух, Белла не знала, ведь ей казалось: дед обожает живность красно-рыжей масти, в цвет его бороды.

Приятель дяди Кузьмы поведал ее родителям, сразу после приезда, как встретил в лесу огроменного медведя, каких на псковщине уже давным-давно не видали.

– Это Он сам и был, обороченный, – многозначительным голосом вещал Ефим, боязливо оглядываясь кругом: не подслушивает ли кто со стороны. — Задрать меня хотел, насилу убежал! Так припустил – аж ружье потерял, и в боку потом целый день кололо.

— Да тебе, кум, чаще бегать надо, – хохотал Кузьма. — А то когда-нибудь и вправду задерет, чтоб ты меньше сказки врал.

— Какие сказки! – взбеленился Ефим. — Ты бы видел клыки того медведя, а когти! Зубы железные и когти медные. Сразу видать: не простой медведь. И глазищи, что угли горят. Такими когтями один раз махнул – и скальп долой! Не дурак, понимаю, кому приятно такое о родном отце слушать, но я ведь не наговариваю… На другой день Он мне ружьишко-то сам принес! В лесу, мол, нашел. И ухмыляется так недобро. Знаем мы, как Он его нашел. В следующий раз, говорит, ты, голуба, ружьецо-то дома оставь: жалко, вещь дорогая, авось еще ворон попугать сгодится.

– Да какие там клыки! – махнула рукой агрономова жена. – У деда зубы давно по ночам в чашке отмокают.

“Вроде живут в двадцать первом веке, – удивлялась Белла, – а ведут себя, как какие-нибудь крепостные забитые”.

– Деда, – Белла набралась смелости, когда дядька вышел во двор, – а правда это, что колдун может любым зверем или птицей обернуться?

Дед глянул на внучку искоса, на тонких губах старика зазмеилась улыбка:

– Ну, любым – не любым, а может, – усмехнулся старик.

– И волком? – обрадовавшись, что ее не отругали за любопытство, продолжила она расспросы.

– И волком. Отчего ж волком нельзя? Хороший зверь – хитрый и сильный.

– А медведем? – Белла вспомнила про зверюгу с железными зубами и медными когтями.

– Это, чай, не Ефим про медведей болтает? – поинтересовался дед, и Белла трусливо смекнула, что сболтнула лишнее...

– Зря я ему ружьишко вернул, – хмыкнул дед Назар и зашелся в сухом старческом смехе, словно раскашлялся. – В любого зверя могу, но не во всякого люблю, – он как-то незаметно перешел от абстрактных колдунов на себя.

– Значит, ты и вправду колдун? – присвистнула девочка.

– И вправду, – сурово оборвал ее старик. – А ты думала, напраслину люди возводят? Ну что... испужалась?

Белла пожала плечами:

– Нисколечко! Ты, дедушка, старый уже, больной...

– Старый, точно, – согласился дед, – Помру скоро. Да колдовская сила со временем только крепчает.

– Деда! Ты не умрешь! Мама говорила, что ты крепкий! – девочка успокаивала этими словами скорее себя, чем деда.

– Да ты не волнуйся, детка, – старик коснулся заскорузлой ладонью макушки девочки — не то потрепал, не то погладил. Он смутился собственной внезапной нежности и быстро отдернул руку. – Помереть не страшно, страшно – помирать. Вот так-то, деточка, – голос деда стал бесцветным, скрипучим.

Белле стало жутко, до морозных мурашек по спине, до холодного пота на ладонях. Она впервые поняла, что может существовать нечто пострашнее смерти. Нечто, что она и понять-то не в силе, как не осознать еще и саму смерть. До сих пор Белла считала, что люди не должны умирать, ведь это ужасно несправедливо. Невозможно было смириться с неизбежностью, что ничего после смерти уже не будет. Ни травы, ни цветов, ни ясного неба, ни мамы с папой. И что самое необъяснимое – ее самой тоже не будет.

Каждый раз, когда к Белле приходили подобные мысли, ей становилось так плохо животом, будто она проглотила здоровенный кусок льда. Вот и сейчас ощущение было настолько мерзким, что девочка помотала головой, вспугивая непрошеные мысли, как назойливую мошкару, и поспешила сменить тему на гораздо более интересную.

– А как ты стал колдуном? – поинтересовалась Белла. – Родился таким?

– Нет, не родился, – слова деда Назара звучали тихо, как шелест листьев на легком ветру. – По наследству получил от матушки дар свой. А она от деда или прадеда.

– А прадед от кого? – спросила девочка.

– От отца или тоже деда, а может, бабки какой. В нашем роду живут долго, обо всех и не упомнишь.

– Так сила не в колечке? – разочарованно протянула Белла.

– Нет, что ты, – хмыкнул дед, – Сила в том, на ком кольцо. Не жалей, что потеряла. Час придет – вернется.

– А почему твою матушку на болоте похоронили? – Белле думы о потерянном перстеньке и его прошлой владелице не давали покоя. – Как она умерла?

– Староста так решил, что самое место там для ведьмы. Мне тогда лет было как тебе. Все без меня сделали. Правда после пожара от нее не осталось почти ничего. Но все равно боялись люди, что ходить начнет. Положили в гроб ликом вниз и промеж лопаток вбили кол осиновый, – колдун сгорбился, будто одряхлел разом.

Больше в тот день он уже ничего не рассказал. Вернулся Кузьма и поторопил собираться в деревню, а то Тома заждалась уже.

Малышка, неожиданно для себя и дядьки, сдружилась с дедом. Старик прямо помолодел и поздоровел. Ходил весь июль так, словно клюка ему без надобности. В лесу он шагал бодро, показывал Белле разные травы и цветы. О каждом звере и птице была у него история волшебная.

Но однажды Белла забежала на хутор и не застала деда на крыльце. Погода стояла чудесная. Босые ноги утопали в траве, щедро спрыснутой медвяной росой. Встало ласковое солнышко, а на заборе тенькала шалая от счастья синица, провожая в первый полет своих едва оперившихся птенчиков.

Дед лежал на лавке и надсадно кашлял. Вроде приболел несильно, но так больше и не встал. А дядька с теткой перестали Беллу пускать на хутор. Говорили ей, что старику нужен покой и уход профессиональный и не стоит его зря волновать. Наняли ему сиделку, а по вечерам обсуждали: пора ли продавать скотину или еще рано? Иногда, шныряя во дворе среди занятых работой взрослых, Белла улавливала обрывки разговоров, что деду осталось совсем недолго, что так бывает, когда вдруг улучшение кажется перед смертью.

Белла нет-нет да пробиралась тайком на хутор. Дед был рад, девочка ловила редкие проблески его прежнего, и старалась улизнуть незаметно до прихода сиделки.

Вот и сегодня забежала, но дед спал особенно крепко, даже не услышал внучкиного заливистого смеха. Обычно в это время он уже просыпался и сидел на крыльце, попыхивая трубкой. Хоть и нельзя было курить, но избавляться от привычки он не хотел. Было так необычно застать его спящим в этот час, что Белка испугалась и убежала в огород гонять сердитых гусей. А после за ней зашла тетя Тамара, отругала, что мешает деду отдыхать, и увела в дом к дяде, чтобы она поиграла там с двоюродными братишками, пока родители заняты чем-то важным.

Только старшим кузенам она быстро надоела, и они, оставив ее на озере, отправились за малиной в лес. А после и вовсе забыли о девочке.

Белла с упоением лепила из песка затейливые башенки, собирала мелкие речные камушки для украшения фундамента, как вдруг у самой кромки воды что-то блеснуло. Она чуть разрыла прибрежный песок – и то самое колечко с голубым камушком скользнуло в ладонь.

***

Когда Белла вдоволь наревелась над разбитым замком, она вспомнила про перстенек. И лишь только он оказался на ее безымянном пальце, как голубой камушек сверкнул болотной зеленью. Девочка сняла кольцо и подняла камень к свету – снова небесно-голубой. Но на пальце он опять потеплел, приобретая мягкий травяной цвет.

На секунду ей почудилось, что уже стемнело и ей придется идти мимо леса в сумерках. Она моргнула – да нет же, солнце по-прежнему светит ясно. Протерла очки – но это не слишком помогло, все вокруг расплывалось за стеклами, а сфокусировать зрение мешала резь в глазах. Белла вдруг обнаружила, что совершенно ясно видит и без помощи очков. И что все вокруг – изменилось, стало волшебным.

Вокруг нее сидели птицы. Много, очень много птиц. Синицы, дрозды, щеглы, скворцы, пеночки и зеленушки облепили ветки. Разлапистую ель облюбовали сороки и сойки. По песку важно расхаживали грачи, галки и вороны. На речку села целая стая диких уток, поганок и лысух. Замер, покачиваясь на одной ноге и тревожно косясь одним глазом, аист. Камнем упал на брошенный девочкой рюкзачок небольшой ястребок-пустельга. И даже крошечный воробьиный сычик устроился на ее бейсболке и сонно пучил круглые глазки. Птицы не галдели, не пели и не сторонились странного соседства других видов. Они чего-то ждали.

Девочка будто очнулась. Она сложила очки и аккуратно убрала их в карман. Покрутила на пальце кольцо, ощупывая острые грани камушка. Белла серьезно посмотрела на сычика и бесцеремонно столкнула его с бейсболки.

– Ну все. Ничего мне не нужно, летите по своим делам, – и взмахнула руками, будто отгоняя назойливых мух. Но птицы ждали, не спеша покидать пляж.

Девочка задумалась. Посмотрела на разрушенный замок. Нос снова защипало, и глаза норовили вновь наполниться слезами.

– Да и ладно! Ну пусть они пожалеют. А? Пусть боятся. Пусть. Если не хотят дружить, то пускай просто боятся и не пристают больше!

Все пространство вокруг наполнилось шелестом крыльев, когда птицы разом вспорхнули с земли и ветвей деревьев.

Девочка взобралась на песчаный пригорок и оттуда, сверху, вновь увидела тех противных деревенских мальчишек у старой, почти заросшей, дороги. Правда выглядели они довольно растерянными. Долговязый, тот самый, что дергал ее за волосы, увидел Беллу на холме и скривился. Девочка закусила губу, готовясь к возвращению обидчиков, но мальчишки заторопились прочь, свернули куда-то в сторону от села через луг. Белла озадаченно хмыкнула. Солнышко так славно припекало, что домой совсем не хотелось. Она достала из рюкзачка книжку и уселась на шелковую траву. Прочитать удалось немного – девочка отвлекалась то на божью коровку, то на зеленого лупоглазого кузнечика, то на стрекозу с перламутровыми крылышками. Проследив взглядом за яркой бабочкой, Белка вновь заметила мальчишек. Они шли как-то уж совсем странно, будто и вовсе не видя проселочной дороги, свернули на заросшую тропу. Они кружили по знакомым местам, от озера до болота, от леса до луга. Раз за разом они приходили к опушке леса, к одинокой осине, что-то бурно обсуждали, размахивая руками, будто ссорились, и поспешно уходили.

Пора было домой, но она с затаенной радостью посматривала на дорогу, где час за часом петляли деревенские ребята. Они словно не узнавали знакомых с детства мест. Самый младший чуть не плакал. "Так им и надо, злыдням, пусть их леший еще поводит", – подумала Белка и еле удержалась, чтобы не рассмеяться заливисто над их страхами.

Она стала спускаться с пригорка, прошла несколько шагов по тропинке и свернула от проселочной дороги к болоту — ей хотелось рассмотреть их испуганные лица поближе. Вдалеке вспыхнула пожаром крона осины. Из-за поворота снова выскочили мальчишки и замерли, обнаружив стоящую у обочины Беллу.

Прямо за ее спиной затрещал бурелом, сквозь заросли ирги ломился невиданных размеров зверь. Встав на задние лапы, он казался огромным. Медведь разразился утробным рычанием и, походя, недовольно полоснул по кривой, клонящейся к земле сосне длинными когтями. Кора сползла вместе с древесной стружкой, наполняя воздух духом хвойного распила. Глазки-пуговки буравили мальчишек колючим взглядом, под взглядом этим ребята замерли в ступоре вместо того, чтобы пуститься наутек и врассыпную.

– Хватит с них! – выкрикнула Белла, и медведь послушно, но с неохотой развернулся и, хрустя ветками, неторопливо удалился в глубь леса.

И только тогда они побежали. Не разбирая дороги, запинаясь и падая, прочь от девочки.

Белла сняла колечко и убрала в карман, задумчиво подошла к сосне, запуская маленькие пухлые пальчики в свежие царапины. Вдохнула аромат смолы и хвои. И уже тихо, будто самой себе, сказала:

– Спасибо, дедушка. Но я бы и сама справилась.

А потом она услышала, как с пригорка ее тревожно зовет дядька Кузьма.

Домой в этот раз они шли в полном молчании. Дядька даже не спросил, почему она ушла так надолго одна. Не отчитывал, не говорил, что тетка Тамара заметит ее исчезновение и задаст им трепку.

А Белка с удивлением отметила, что крепкая мозолистая рука дядьки мелко подрагивает, как у немощного старца.

А вечером, когда она вспомнила про уже ненужные очки и подошла к зеркалу — посмотреть на себя этим новым, незамутненным взглядом, — то обнаружила, что один глаз стал зеленым, как болотная ряска, а второй все так же холодил синью горного озера.

Автор: Натали Исупова

Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ