Я стояла у порога своей же дачи, сжимая сумку, в которой лежали ключи, немного продуктов и усталость, скопившаяся за неделю. Хотелось просто открыть дверь, поставить чайник и на несколько часов забыть, что где-то за городом есть шум, работа и люди.
Но дверь распахнулась раньше, чем я успела вставить ключ в замок. На пороге возникла свекровь — крупная, в халате с цветами, с красным лицом и выражением обиды, будто я опоздала на собственное наказание.
— Не стой столбом. Мы с дочкой с утра не ели, — рявкнула она, уперев руки в бока, так что халат приподнялся и показались толстые голени в резиновых тапках.
Я моргнула, не сразу понимая, что происходит. «Мы с дочкой» — эхом повторилось в голове. Значит, Лена, моя невестка, здесь, на моей даче, без предупреждения, без звонка. Просто поселилась.
— Простите, — пробормотала я, чувствуя, как слова сами падают с губ. — Но вы ведь говорили, что приедете всего на пару дней?
Свекровь хмыкнула, не удостоив меня взглядом, и шагнула мимо, словно я просто часть мебели.
— Пара дней прошла, — буркнула она, распахивая холодильник. — А вот еда закончилась.
Она сказала это с таким упрёком, будто я обязана была заранее наполнить холодильник продуктами, чтобы она с дочкой жили тут, как в пансионате. Я стояла на пороге, чувствуя себя гостем в собственном доме. На стене висел мой веник из полевых трав, но рядом уже появились чужие полотенца, повешенные на крючки.
— Так вы остались? — спросила я осторожно, хотя вопрос был риторическим.
— А что нам делать? — вскинулась она. — В городе жара, духота, да и Лене плохо в её квартире. Здесь воздух свежий, огород рядом. Ты же всё равно сюда редко приезжаешь. Что тебе жалко, что ли?
Я вдохнула глубже. Жалко было не дом, жалко было, что моё тихое место превратилось в чью-то передышку от чужих бед.
— Нет, не жалко, — ответила я тихо. — Просто хотелось бы знать, кто живёт в моём доме.
Свекровь грохнула дверцей холодильника, будто подчёркивая, что разговор окончен.
— Тут пусто, — громко объявила она. — Ни масла, ни картошки, ни крупы. Как будто нарочно всё вывезла.
Я едва не рассмеялась от абсурдности обвинения. «Нарочно вывезла еду, чтобы помешать непрошеным гостям» — но в голосе смех застрял, потому что я знала: если рассмеюсь, она примет это за вызов.
В этот момент в коридоре показалась Лена — бледная, тихая, с потухшими глазами. Она выглядела так, будто неделю спала на неудобной кровати и боялась сделать шаг без разрешения матери.
— Мам, может, не надо так резко? — неуверенно сказала она. — Мы же не предупредили.
— Не предупредили, потому что некогда было, — отрезала свекровь. — Я не собиралась объясняться, просто поехала. Вот и всё.
Я перевела взгляд на Лену и попыталась улыбнуться, хотя внутри всё сжималось.
— Здравствуй, Лена, — сказала я спокойно. — Я рада тебя видеть. Хоть бы позвонили, я бы хоть кровати приготовила.
— Мы не хотели беспокоить, — прошептала она и тут же опустила глаза.
Свекровь обернулась ко мне, нахмурившись.
— Не надо вот этого, — повысила голос. — Ты что, упрекаешь нас? Да я за этой дачей ещё до тебя землю копала. Мы все здесь работали, между прочим.
Я почувствовала, как во мне начинает подниматься усталое раздражение, похожее на жар.
— Да, вы помогали, — сказала я тихо. — Но дом я покупала, и ремонт делала тоже я.
— Ох, началось, — всплеснула руками свекровь. — Всё сама, всё одна. Уж ты бы и не вспоминала, сколько раз я с ведром по огороду бегала, пока ты ногти в городе красила.
Я молча поставила сумку на стол и достала продукты: хлеб, сыр, яйца. Поставила всё на стол, чтобы хоть чем-то закончить этот фарс.
— Вот, — сказала я спокойно. — Это всё, что у меня с собой.
Свекровь скептически посмотрела на пакеты.
— Хоть что-то, — буркнула она, доставая сковородку. — Лена, иди помогай.
Я отошла к окну. На улице ветер шевелил листья яблони. Мне вдруг стало холодно, хотя день был жаркий. Я мечтала приехать на дачу, чтобы отдохнуть, вдохнуть тишину, а вместо этого стояла в своём доме, где всё уже чужое, даже воздух. И когда свекровь снова грохнула крышкой кастрюли и крикнула: «Ты чего стоишь? Посуду помой!» — я поняла: отдых отменяется.
В доме всё выглядело так, будто я попала не туда. Моих вещей почти не осталось на своих местах. На полках в кухне стояли чужие банки с вареньем, какие-то старые кастрюли, облезлые миски и стопки тарелок с разноцветными цветочками. На стене висела тряпка вместо полотенца, а мой любимый чайник, голубой в белый горошек, был заменён на тяжёлую алюминиевую посудину с почерневшим дном.
Даже запах в доме изменился. Исчез мой привычный аромат свежего дерева и трав, а вместо него витал запах жареного масла, старого лука и чего-то кислого, как будто кухня давно не проветривалась. Свекровь стояла у холодильника, громко хлопая дверцами и ворча что-то себе под нос. Я застыла у входа, не решаясь войти дальше, как чужая.
— Пусто, — наконец объявила она, оборачиваясь ко мне с видом прокурора. — Совсем пусто. Как будто тут никто не живёт.
— Так и есть, — тихо ответила я. — Я ведь не успела сюда заехать с весны.
— Вот именно, — подхватила она, словно ждала этого признания. — А у нас с Леной ни крошки. Мы, между прочим, с утра голодные.
Я прикусила губу. Она говорила так, будто это я обязана была предвидеть её внезапный приезд и заранее заполнить холодильник.
— Простите, — произнесла я, стараясь не спорить. — Если бы я знала, что вы останетесь, привезла бы продукты.
— Знала бы, — передразнила она, захлопнув холодильник. — Всё, ты знаешь, просто тебе дела нет. Думаешь, и старая баба сама выкрутится?
Я вдохнула поглубже. С каждой минутой воздух в кухне становился тяжелее, как будто невидимая сила придавливала меня к полу.
— Мам, ну хватит! — раздался тихий голос Лены из-за двери.
Она вошла, держа в руках полотенце. Вид у неё был усталый, глаза потухшие, на лице — смесь смущения и вины.
— Не надо ссориться. Мы ведь и правда приехали без предупреждения.
Свекровь метнула на неё острый взгляд, полный раздражения.
— Тебя не спрашивают, — рявкнула она. — Вечно ты со своей мягкотостью.
Лена опустила голову и отошла к окну, словно извиняясь передо мной без слов. Я почувствовала, как где-то внутри поднимается жалость к ней, смешанная с болью, потому что в этой женщине я видела себя, только моложе.
Я открыла сумку, достала оттуда хлеб, пачку яиц и кусок сыра.
— Вот, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это всё, что у меня с собой.
Свекровь окинула взглядом продукты, хмыкнула.
— Хоть что-то, — бросила она, словно оценивая не еду, а мою способность заботиться. — Лена, бери сковородку, яичницу сделай.
Лена без слова подчинилась. Она разбивала яйца осторожно, будто боялась, что звук может вызвать новый взрыв. Я стояла в углу, наблюдая, как моя кухня превращается в чужую территорию.
Свекровь тем временем продолжала говорить громко, с нажимом, будто каждое слово должно было пробить мне броню. Она рассказывала, как тяжело живётся в городе, как шумно, как соседи мешают спать, как ей, бедной женщине, никто не помогает.
— А ты, — бросила она вскользь, — сидишь в своей квартире как царица, а старики по дачам прячутся от жары.
Я не ответила. Слова в горле застряли. Я смотрела на свои старые шторы. Теперь на их месте висели тёмные с крупными цветами. Моё светлое пространство стало тяжёлым, чужим. Даже солнечные лучи, пробивающиеся в окно, казались тусклыми.
Когда я наконец набралась смелости заговорить, голос прозвучал неожиданно тихо.
— Я рада, что вам здесь хорошо, но может быть, вы предупредите в следующий раз?
Свекровь обернулась, глядя с таким выражением, будто я предложила ей что-то оскорбительное.
— Что? И за воздух платить теперь нужно? — резко бросила она. — Дача ведь не твоя частная крепость, это общий дом.
Она отвернулась и принялась мешать яичницу. Запах жареного масла наполнил комнату, и я вдруг поняла, что впервые за долгое время хочу просто уйти, хоть в сад, хоть на улицу, лишь бы не слышать этого голоса. Всё, что когда-то было моим убежищем, стало клеткой.
Вечером я вышла в сад, потому что больше не могла находиться внутри. Воздух там был густой, тяжёлый, пропитанный запахом жареного масла и чужих голосов. А здесь, снаружи, — тишина, настоящая дачная, с треском кузнечиков и шелестом листвы. Я села на старую лавочку у яблони, где когда-то с книжкой проводила часы, и вдохнула запах земли, травы и чуть подгнивших яблок, упавших в траву. Казалось, что даже сад устал от присутствия новых хозяек.
Я смотрела на дом. Свет в окнах прыгал, словно огонь. Отражаясь в старых стеклопакетах, тени внутри двигались, и свекровь, конечно, опять что-то объясняет, рассказывает, приказывает. Даже отсюда было слышно её голос — громкий и уверенный, с нотками раздражения. Иногда мелькал силуэт Лены, тонкий, сутулый, будто сжатый в ожидании. Временами доносился её смех, тихий, неестественный, словно выдавленный из вежливости.
Я сидела и думала, как странно всё обернулось. Когда-то мы с мужем приезжали сюда вместе, садили помидоры и спорили, кто будет поливать, кто копать. Он шутил, что дача — наш остров покоя, где всё принадлежит только нам. После его смерти я долго не приезжала сюда. Слишком больно было смотреть на всё, что напоминало о нём. А когда наконец решилась вернуться, оказалось, что даже здесь нет места, где можно спрятаться от чужого вторжения.
Сумерки опускались быстро. Где-то рядом ухнула сова, вдалеке залаяла собака. Я сжала руки, чувствуя, как холод поднимается от земли. Хотелось плакать — не из-за того, что свекровь опять обидела меня, а от чувства какой-то полной беспомощности. Дом, в который я вложила душу, стал теперь ареной её власти. Даже воздух там был её — громкий, резкий, требовательный.
Послышались шаги — лёгкие, почти неслышные. Я не обернулась сразу, но почувствовала, кто это. Лена. Она подошла, остановилась в нескольких шагах, будто боялась приблизиться без разрешения.
— Простите, — тихо сказала она. — Я не хотела, чтобы всё так получилось.
Я кивнула, не глядя на неё.
— Всё в порядке, — ответила я устало. — Вы же не виноваты.
Она села рядом аккуратно, словно боялась потревожить лавку. Долго молчала, потом выдохнула.
— Ей просто тяжело одной. После смерти деда она стала другой. Раньше всё время спорила с ним, ворчала, а теперь будто потерялась. Без него ей некуда деваться.
Я повернулась к ней. В свете луны её лицо казалось ещё моложе и грустнее.
— Я понимаю. Но, — сказала я, — тяжело терять. Но ведь можно попросить, объяснить. Не обязательно вторгаться так громко.
Лена опустила голову, глядя на свои руки.
— Она не умеет по-другому. Думает, что если проявит слабость, все перестанут уважать.
— А ты? — спросила я. — Почему не остановишь её?
Она усмехнулась без радости.
— Я пыталась. Но, вы же знаете, с ней невозможно спорить. Она как буря — сметает всё на пути. Проще переждать, чем сопротивляться.
Я посмотрела на дом. За окном мелькнула фигура свекрови. Она, как всегда, что-то переставляла, двигала, шумела. Ни минуты покоя.
— А я не хочу ждать, — тихо сказала я. — Я просто хочу, чтобы мне вернули мой дом.
Лена молчала, потом неожиданно произнесла:
— Знаете, она не останется надолго. Просто сейчас ей нужно почувствовать, что она ещё кому-то нужна.
— А я должна позволить ей разрушать мой покой ради этого? — спросила я.
Голос дрогнул, но я не отводила взгляда. Лена долго молчала, потом встала.
— Я поговорю с ней, постараюсь, — сказала она. — Но не ждите, что она сразу уйдёт.
— Не жду, — ответила я. — Просто хочу, чтобы знала: я тоже человек, а не мебель, которую можно переставить.
Лена кивнула и пошла обратно к дому. Её тень растворялась в сумерках. Я осталась сидеть одна. Над головой зажглись звёзды, лёгкий ветер колыхал листья. Где-то на соседнем участке хлопнула дверь, и всё снова стихло.
Я поднялась, прошла по саду, провела рукой по шершавой коре яблони. Сердце немного успокоилось. Может быть, завтра я найду способ всё уладить? Спокойно, без криков. Но в глубине души я уже знала, что-то сломалось — не только между мной и свекровью, но и внутри меня. Покой, который я так берегла, утекал, как песок сквозь пальцы, и даже ночная тишина больше не звучала прежней.
Когда они уехали, тишина упала на дом так внезапно, что у меня зазвенело в ушах. Ещё минуту назад хлопала калитка, трещали сумки, гремели шаги по гравию, и голос свекрови звучал на весь участок: «Лена, не забудь чайник!» Потом всё стихло. Остался только запах выветрившегося масла и лёгкий след духов, смешанный с пылью.
Я стояла у окна и не могла поверить, что всё это наконец закончилось. Комнаты будто выдохнули, шторы снова тихо колыхались. Солнце проникало внутрь мягко, без сопротивления. Даже стены, казалось, вернули себе прежний свет.
Я медленно прошла по дому. В гостиной на столе осталась чашка с недопитым чаем, на подоконнике — след от цветочного горшка, который они поставили без поддона. Мелкие следы их присутствия, но уже без раздражения. Всё это теперь просто напоминание.
На кухне я остановилась и посмотрела на свой старый голубой чайник. Лена поставила его на место перед самым отъездом. Может, это было её молчаливое «прости». Я включила плиту, закипятила воду, заварила чай и села у окна. Ветер колыхал белую занавеску, лёгкую и чистую, ту самую, которую свекровь сняла в первый день. Я достала её из шкафа, постирала и повесила снова. Сразу стало светлее, будто дом улыбнулся.
Чай был горячим и крепким, горьковатым, как и все мои чувства. Я смотрела в сад, где на ветках висели переспелые яблоки, и думала, как просто всё это могло бы быть. Достаточно было немного уважения, немного тишины и желания понять друг друга. Но свекровь жила по-другому. Ей нужно было пространство, власть, шум, движение, а мне — покой. Мы никогда не смогли бы поделить один дом, даже если бы очень старались.
Я вышла на крыльцо с чашкой в руке. Воздух был прозрачный, тёплый, пах мятой и нагретой землёй. Сад снова казался моим. Каждое дерево, каждая тропинка. Я слушала, как щебечут птицы, и вдруг поняла, что впервые за долгое время не чувствую тревоги, ни страха, ни вины — только лёгкость.
Вечером я зажгла свет в спальне и открыла окна настежь. Ночь медленно опускалась на участок, неся с собой покой и прохладу. В тишине я услышала, как скрипнула доска у порога. Знакомый звук, но теперь он не раздражал, а наоборот, успокаивал. Дом снова оживал, принимая меня, как старую хозяйку, вернувшуюся после долгого отсутствия.
Я легла на кровать, положила руки на живот и закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнули лица — раздражённое, уставшее лицо свекрови и тихий взгляд Лены. Я не злилась. Всё закончилось правильно. У каждой из нас своя боль, своя усталость. Может быть, когда-нибудь мы научимся говорить спокойно, не через обиды и крики. А пока — тишина. Моя родная, долгожданная. Дом дышал вместе со мной, и где-то в глубине, среди шелеста листвы, будто прошептал: «Ты дома».
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой «палец вверх»! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!