КНИГА 2
Часть 1
Глава 1. На дне
Сознание возвращалось к Сергею медленно и нехотя, как сквозь густой-густой сироп. Сперва пришла боль — тупая, раскатистая, стучащая в висках и отдающаяся металлическим привкусом на языке. Потом — звуки. Низкочастотный, изматывающий гул, от которого дребезжали не только кости, но, казалось, самые мысли. Скрип, лязг, отдаленные, приглушенные крики на незнакомом, хриплом наречии. И запах. Едкий, въедливый коктейль из пота, окисленного металла, пережженного масла и чего-то еще, сладковато-гнилостного, что щекотало ноздри и обещало тошноту.
Он попытался пошевелиться и понял, что руки скованы за спиной наручниками, впивающимися в запястья. Он лежал на липком, холодном полу, вплотную прижавшись спиной к вибрирующей металлической переборке.
— Виктория? — его голос прозвучал хриплым шепотом, едва слышным под аккомпанемент станции.
Рядом что-то шевельнулось. Он повернул голову, преодолевая протестующую боль в шее. В тусклом, мерцающем свете аварийных ламп он увидел ее. Она сидела, прислонившись к ящику с выцветшей маркировкой, ее руки тоже были скованы. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, но по ровному, слишком глубокому дыханию Сергей понял — она в сознании и пытается взять себя в руки.
— Виктория, ты ранена?
Она медленно перевела на него взгляд. В ее глазах читалась та же ошеломленная пустота, что и у него, но ум, отточенный годами полевых исследований, уже боролся с шоком, цепляясь за анализ.
— Нет… Кажется, нет. Ты?
— Жив, — кряхтя, он попытался принять более удобную позу. — Где мы?
— В трюме. Какого-то корабля. Двигатель вибрирует, как старый трактор. Слышишь? Детонация в третьем цилиндре… или в чем-то его заменяющем.
Сергей прислушался. Сквозь общий гул он и впрямь уловил неровный, спотыкающийся ритм.
— Куда они нас везут?
— Не знаю. Но судя по тому, что я успела услышать от наших… «проводников», — она с горькой усмешкой выделила слово, — место это пользуется дурной славой даже у таких, как они.
Из темноты в углу трюма послышался тихий, старческий кашель. Сергей вздрогнул, а Виктория напряглась, вглядываясь в сумрак. Там, среди груды обломков и обрывков кабелей, сидел человек. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо было испещрено глубокими морщинами и странными, ржавыми подтеками, словно он годами мылся кислотной водой. Одежда висела на нем лохмотьями. Но глаза… глаза были живыми, острыми и невероятно уставшими.
— Новенькие, — проскрипел он. Голос был похож на скрежет железа по стеклу, но язык был понятен — грубый, исковерканный, но все же тот самый «космический блатной», который они слышали от мародеров. — Добро пожаловать на курорт.
— Вы… вы кто? — осторожно спросил Сергей.
— Здешний старожил. Или привидение. Как удобнее, — старик хрипло рассмеялся и снова закашлялся. — Имена здесь не в ходу. Выживешь — обретешь кличку. Нет — так и умрешь «новеньким».
— Куда нас везут? — повторил свой вопрос Сергей.
Старик помолчал, будто прислушиваясь к ритму двигателя.
— Слышишь этот лязг? Значит, скоро будем на месте. Везут нас, детки, в «рай». В единственное и неповторимое место во всей этой богом забытой дыре. Везут нас в «Геенну».
Он произнес это слово с горькой, торжественной интонацией, словно священник, произносящий имя самого ада.
— «Геенна»? — переспросила Виктория. — Что это?
— Колония, девочка. Шахта, свалка, рынок и братская могила в одном флаконе. Гнездо, где сидят самые отпетые стервятники этой части космоса. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Почему мы? Что им от нас нужно?
Старик усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.
— Все просто, новенький. Ты — пара рабочих рук. Твоя подруга — молодая и, прости за прямоту, еще не совсем облезлая. А ваш корабль… ваш корабль — это лом черного кремния и цветных металлов. В «Геенне» все имеет цену. Даже ваши жизни. Пока вы можете стоять на ногах и таскать руду — вы ценный актив. Упадете — станете биомассой для рециклера.
Виктория побледнела, но подбородок ее вздернулся.
— Мы сбежим.
На сей раз старик рассмеялся по-настоящему, его смех превратился в новый приступ душащего кашля.
— О, милая! Первое правило «Геенны»: сбежать из нее можно только одним путем. Вниз. В плавильную печь. Сюда свозят всех, кто не угодил кланам, кто оказался не в том месте, кто проиграл в ставках. Здесь кончаются все дороги. Здесь есть только шахта, которая ждет своих рабов. Готовьтесь. Скоро… скоро прибудем.
Он умолк, устало закрыв глаза, словно эта короткая речь отняла у него последние силы.
Сергей перевел взгляд на Викторию. В ее глазах уже не было страха. Был холодный, стальной огонь решимости. Гул двигателя нарастал, заполняя собой все пространство, сливаясь с лязгом их наручников и тяжелым дыханием обреченных. Корабль-хищник, ведя на абордаж свою добычу, медленно и неотвратимо втягивался в чрево «Геенны».
Глава 2. Закон Жажды
Трюм корабля с шипящим звуком заполнился едким паром, а массивные засовы с грохотом отъехали в стороны. Слепящий свет ворвался внутрь, заставив Сергея и Викторию зажмуриться. Их грубо подняли на ноги и вытолкнули наружу, на узкий трап.
Воздух ударил в лицо — густой, спертый, с непередаваемой смесью запахов: паленой изоляции, раскаленного металла, человеческого пота и чего-то невыразимо сладковатого и гнилого, что щекотало горло и обещало мигрень. Но хуже всего был звук. Не тот неровный гул двигателя, что преследовал их в трюме, а всепоглощающий, оглушительный рев. Лязг разномастных механизмов, визг дисковых пил, ревущие вентиляторы, грохот падающих грузов и постоянный, неумолчный гул, исходящий от самой станции, — все это сливалось в один сплошной, давящий на мозг кошмар.
Им дали рабочие робы. Сергею, более-менее целую, а Виктории рваную – где половины пуговиц не было. Она вставила алюминиевую проволоку в отверстия от вырванных пуговиц, и закрутила пальцами. Ботинки ей дали большие и тяжелые. Сергею дали ботинки на размера два, меньше. От чего боль в ступнях была невыносимой.
— Вперед! Не задерживать движение! — проревел один из конвоиров, грубо подталкивая Сергея в спину стволом своего копьевидного ружья.
Сергей споткнулся, едва удерживая равновесие на шатком мостке, и впервые увидел «Геенну» целиком.
Это был не город и не станция. Это был хаос, воплощенный в металле. Гигантское, многоуровневое сплетение из ржавых платформ, переборок, трубопроводов и куполов, нарощенных друг на друге в безумном архитектурном беспорядке. Повсюду кишели люди и гуманоиды — изможденные, грязные, с пустыми глазами. Они сновали по узким мосткам, карабкались по конструкциям, сгружали ящики с безымянными грузами. Никакого намека на эстетику, на порядок, на чистоту. Повсюду была ржавчина, подтеки неизвестной жидкости, отслаивающаяся краска и толстый слой пыли. Это был полный антипод сияющей, стерильной, пропитанной гармонией Люмиферии. Если там была воплощенная мечта, то здесь — материализованный кошмар.
— Держись ближе ко мне, — пробормотал Сергей Виктории, стараясь заслонить ее от толпы.
Она молча кивнула, ее глаза бегали по окружающему ужасу, пытаясь анализировать, систематизировать, найти в этом хаосе хоть какую-то логику. Бесполезно. Логикой здесь был только грубый физический закон — каждый, сам за себя.
Их спустили с трапа и втолкнули в поток людей, движущихся в одном направлении. Над головами висели самодельные, криво наваренные указатели с кособокими надписями на том самом «блатном» языке: «К жилым норам», «К центральному реактору», «К утилизатору», «К яме».
Старик, с которым они говорили в трюме, шепотом пояснил, кивая на последнюю табличку:
— «Яма» — это главная шахта. Руда, порода. Туда всех новичков. Там и определится, выживешь ты или в первый же день отправишься в утиль.
Внезапно Пояс на Сергее завибрировал, излучив короткий импульс тепла. Он вздрогнул, ожидая чего-то, но ничего не произошло. Только странное, едва уловимое ощущение — будто его кожа на мгновение стала чуть плотнее, чуть грубее, а сам артефакт, всегда такой яркий и заметный, будто бы визуально потускнел, слился с грязью и потом под его робой. Маскировка. Он понял это интуитивно. Артефакт скрывался.
Их поток смешался с другой толпой, выходящей из бокового тоннеля. Шли мимо ряда заставленных самодельными прилавками ниш. Торговля здесь была примитивной и звериной.
— Клинок! Острый! За полпайка! — хрипел продавец с изуродованным лицом, потрясая обломком пилы с обмотанной тряпкой рукоятью.
— Инфа по щели в защите сектора «Дельта»! Меняю на две дозы чистой воды! — выкрикивал другой, маленький, юркий человечек, прячась в тени.
— Эй, новенькая! — кто-то грязно цокнул языком, и жирная рука потянулась к Виктории. — Давай сюда, красотка, покажу тебе…
Сергей резко встал между ними, и рука с грохотом ударилась о его плечо. Хозяин руки — здоровенный детина с мутными глазами — удивленно хмыкнул.
— О, птичка щипаться хочет!
— Отстань, — тихо, но четко сказал Сергей. И тут же осознал, что сказал это не на русском. Его горло само издало хриплый, гортанный звук, полный угрозы. Это был тот самый жаргон, язык «Геенны», который он теперь понимал на уровне инстинкта.
Детина смерил его взглядом, оценивая. Взгляд скользнул по лицу Сергея, по его крепко сбитой, все еще сохранившей армейскую выправку фигуре, задержался на глазах, в которых не было страха, а лишь холодная готовность. Сплюнул и отошел, бормоча что-то невнятное.
— Спасибо, — прошептала Виктория.
— Молчи и смотри под ноги, — так же тихо ответил Сергей, чувствуя, как Пояс снова излучает легкое, почти неощутимое тепло, гася зарождающуюся боль в плече от толчка. Регенерация. Мелкий ремонт. Ничего заметного, но именно то, что нужно, чтобы выжить.
Их подвели к огромному проему в полу, откуда поднимался запах сырости, породы и пота. Оттуда же доносился глухой, ритмичный гул отбойных молотков и скрежет транспортеров. Вниз уходила бесконечная спираль ржавых лестниц и шатких лифтовых платформ.
— Добро пожаловать на дно, — снова проскрипел старик, исчезая в толпе. — Помните главный закон: здесь все чего-то жаждут. Воды, еды, власти, просто возможности выжить еще один день. Ваша жажда никого не интересует. Вы либо найдете, чем утолить чужую, либо вас сожрут. Это и есть Закон Жажды.
Конвоир толкнул Сергея к спуску.
— Двинулись, новенькие! Вам выпала честь послужить «Геенне». Может, даже умрете с пользой.
Сергей сделал первый шаг вниз, в грохочущую, проржавевшую утробу станции. Виктория последовала за ним, ее пальцы судорожно вцепились в его робу. Они спускались в ад, и единственным их преимуществом был тихий, живой огонек на поясе, скрытый от голодных глаз.
Глава 3. Исповедь обреченного
Первая смена в «Яме» слилась в одно сплошное, изматывающее кошмарное полотно. Грохот отбойных молотков, врезающихся в твердую, слюдянистую породу, отдавался в костях глухой, разбивающей болью. Густая, едкая пыль забивала легкие, превращая каждый вдох в пытку. Свет, тусклый и мерцающий, от ржавых прожекторов отбрасывал уродливые, прыгающие тени, в которых мелькали сгорбленные фигуры таких же, как они, рабов.
Сергей, обливаясь потом, в очередной раз опустил заступ, чтобы подцепить раздробленную породу. Мозоли на его ладонях, стертые в кровь, жгли огнем, а мышцы спины ныли от непривычной, каторжной нагрузки. Рядом, сжав зубы, работала Виктория. Ее лицо, испачканное грязью и пылью, было похоже на маску — только по упрямому, яростному блеску в глазах можно было понять, что ее разум не сломлен, а борется, анализируя каждую деталь этого ада.
Конвоир, лениво прохаживающийся по краю выработки, резко свистнул, указывая дулом ружья на груду породы.
— Перерыв! Десять минут! Воды — по жребию!
Толпа сорвалась с мест и устремилась к большому, проржавевшему баку, из которого торчала единственная помпа. Началась давка, хриплые крики, тупые удары. Сергей оттащил Викторию в сторону, под прикрытие каменного выступа.
— Не лезь туда, — хрипло сказал он. — Обойдемся.
— Без воды мы не продержимся и дня, — устало ответила она, вытирая лоб грязным рукавом. — Здесь… здесь все устроено так, чтобы выжать все соки, а потом выбросить. Максимальная эффективность уничтожения.
Из тени за выступом послышался тихий, старческий смешок.
— Умная девочка. Быстро раскусила нашу гостеприимную «Геенну».
Сергей резко обернулся, инстинктивно прикрывая Викторию. В углу, на ящике из-под патронов, сидел тот самый старик, с которым они говорили в трюме. Он держал в руках самодельную кружку, вырезанную из обрезка трубы, и заваренную с низу. И с наслаждением прихлебывал мутную жидкость.
— Не бойтесь, я не стукач и не надсмотрщик, — он медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — Просто старый грешник, который ищет менее сумасшедшую компанию. Вы пока что подходите. Вот, — он протянул кружку Виктории. — Пей. Не отравлено. Сегодня мне повезло — нашел конденсат в вентиляции.
Виктория с сомнением посмотрела на жидкость, но жажда пересилила. Она сделала глоток и передала кружку Сергею. Вода была теплой и отдавала металлом, но для их пересохших глоток она показалась нектаром.
— Спасибо, — хрипло сказал Сергей, возвращая пустую кружку.
— Не за что. Редко вижу здесь тех, с кем можно поговорить. Не просто порычать, как эти звери, — он кивнул в сторону дерущихся у бака людей, — а именно поговорить. Вы откуда? По лицам видно — не местные. И не с какого-нибудь захолустного астероида.
Сергей и Виктория переглянулись. Доверять было опасно, но старик казался наименьшей из угроз в этом аду.
— Мы… заблудились, — осторожно сказала Виктория.
— Попали не в то место, — добавил Сергей.
Старик снова тихо рассмеялся, но в его смехе не было веселья — одна лишь горькая усталость.
— О, детки, вы все еще не понимаете, куда вас занесло?
— Это сточная канава мультивселенной, — выдохнул Старик, и его слова повисли в гуле станции.
В этот момент мимо них, спотыкаясь, протащили истощенного человека. Надсмотрщик с размаху ударил его электрошокером, и тело затряслось в беззвучной судороге. Сергей инстинктивно рванулся вперед, но Старик костяной рукой вцепился ему в запястье.
— Не надо. Здесь так заведено. — Его голос стал жестким. — Видишь его? Он не с нашей ветки. Его мир провалился сюда триста лет назад. Потомки тех, кто не смог побороть свою жажду.
— Провалился? — не понял Сергей, с отвращением глядя, как тело утаскивают в боковой тоннель.
— Миры, как люди, детка. Одни растут. Другие — гниют. — Старик хрипло кашлянул. — Когда жадность, злоба, страх становятся их единственным законом... они тяжелеют. И проваливаются. Сюда. В помойку мироздания. А их дети... — он мотнул головой на суетящихся вокруг рабов, — рождаются уже в этом. Они просто не знают, что может быть иначе.
Виктория, бледная, сжала кулаки. Ее научный ум отчаянно цеплялся за логику.
— Но это... это нарушает все законы физики! Энтропии! Куда девается энергия?
— Энергия? — Старик горько усмехнулся. — Ты думаешь, эта железная могила работает на паре? Она работает на нас. На нашей боли. На отчаянии. Это и есть то самое "топливо". Самое ценное.
— Смотрите, — он ткнул пальцем в воздух, будто рисуя невидимую схему. — Есть миры, что развиваются. Строят, творят, летают к звездам. А есть те, что деградируют. Топят себя в жадности, агрессии, бесконечной потребности брать и потреблять. Они тяжелеют. Гниют изнутри. И когда критическая масса падения достигнута… они проваливаются. Просачиваются сквозь слои бытия. Сюда.
— То есть… все здесь? Все эти люди? — спросила Виктория, с ужасом оглядывая толпу.
— О, нет, милая. Не все. Большинство — просто потомки тех, кто провалился давным-давно. Они родились уже в этой… жажде. Они не знают другого закона. А некоторые, — он многозначительно посмотрел на них, — приходят извне. Как мусор, выброшенный в общую кучу. Как вы.
— Но зачем? Для чего все это? — не выдержал Сергей. — Эта шахта, эта бессмысленная работа?
— Для поддержания порядка, — старик усмехнулся. — Хаос тоже нужно питать. Энергией отчаяния. Болью. Страхом. Вот мы и кормим его. Кто-то наверху, в «средних мирах», — он с презрением бросил эти слова, — должно быть, очень доволен, что вся грязь стекает в одно место и еще и приносит пользу. Добывает руду для их новых кораблей. Вечный двигатель на крови и поте.
Он замолчал, и в тишине снова воцарился оглушительный гул станции. Виктория, несмотря на усталость и страх, не могла отключить свой аналитический ум.
— Но как это возможно? — выдохнула она, глядя на Старика. — Целый мир... цивилизация... существующая только для добычи ресурсов? Это же неэффективно с точки зрения энергетического баланса! Содержание всей этой биомассы, инфраструктуры... Это же абсурд!
Старик хрипло рассмеялся, и его смех превратился в новый приступ душащего кашля.
— Абсурд? Дитя, ты все еще мыслишь категориями своей трехмерной физики. Ты думаешь, «Геенна» — это просто планета или станция? — он покачал головой, и в его глазах вспыхнула странная искра — отблеск знаний, которые он давно похоронил.
— Представь себе мультиверсум. Не набор параллельных вселенных, как в твоих сказках, а нечто более сложное. Единое поле реальности, волну вероятностей. Каждое событие, каждый выбор, каждая мысль создает новую ветвь, новую складку на этой ткани.
Сергей насторожился, слушая. Слова старика странным образом перекликались с тем, что он чувствовал через Пояс.
— Так вот, — продолжил Старик, — есть ветви... крепкие, здоровые. Они развиваются, усложняются. Их квантовая когерентность высока. А есть... брак. Тупиковые ветви. Миры, где энтропия взяла верх, где доминируют низкочастотные состояния — жадность, агрессия, страх. Их волновые функции коллапсируют в узкие, предсказуемые, убогие паттерны. Они становятся тяжелыми. Плотными.
Он сделал паузу, чтобы его слова возымели эффект.
— И, подчиняясь гравитации высших порядков, они... стекают. Стремятся к точке наименьшего потенциала, к подвалу мироздания. Собираются в своего рода «отстойник» реальности. Это и есть Нижние миры. А «Геенна»... — он широко раскинул руки, указывая на все вокруг, — это всего лишь одна из множества «бочек» в этом отстойнике. Место, где брак утилизируют.
Виктория смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Ее мозг, воспитанный на классической физике, с трудом воспринимал эту информацию, но что-то щелкало внутри, находя отклик.
— Но... но как это работает практически? Как можно «утилизировать» целый мир?
— Энергией, дитя! — его глаза вспыхнули. — Энергией отчаяния! Болью! Страхом! Это низкочастотные, но невероятно мощные вибрации! Они... стабилизируют ткань реальности в средних мирах. Как булыжники в фундаменте здания. Чем больше страданий здесь, внизу, тем стабильнее и прекраснее сияют средние миры наверху. Это и есть тот самый «вечный двигатель». Превращение хаоса низкочастотных вибраций в порядок высокочастотных.
— А Тартар? — не унималась Виктория, завороженная этим кошмарным откровением. — Что это? Еще глубже?
— Глубже, — кивнул Старик. — Если «Геенна» — это отстойник, то Тартар... — он понизил голос до шепота, — это осадок. Гуща. Место, где законы физики еще только формируются и тут же рушатся. Где время течет вспять, вперед, и стоит на месте одновременно. Туда сбрасывают то, что не поддается даже утилизации. Ошибки творения. Протоматерия. Или тех, кто возомнил себя богами и попытался переписать законы мироздания...
Он замолчал, и по его лицу пробежала тень.
— Иногда... иногда из Тартара что-то просачивается обратно. Древние сущности, первозданные ужасы. Поэтому туда лучше не соваться. Никогда.
Он умолк, исчерпав запас своих мрачных знаний. Тишину снова заполнил гул механического оборудования. Теперь он звучал для Сергея и Виктории иначе. Это был не просто шум станции. Это был стон самой реальности, скрип гигантской машины, перемалывающей одни миры, чтобы другие могли сиять. Они сидели молча, осознавая, что оказались не просто в тюрьме. Они оказались на дне мироздания, в его самом темном и беспощадном механизме.
Сергей, до сих пор молчавший, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по окружающим их изможденным, апатичным лицам, по этому аду из стали и отчаяния.
— Подожди, — его голос прозвучал хрипло. — Если этот... этот «отстойник» для целых миров, то почему здесь так много... людей? Ну, вроде нас? Как мы вообще сюда попали? Мы же не целый мир.
Старик горько усмехнулся, будто ждал этого вопроса.
— А ты думаешь, миры из чего состоят, мальчик? Из звезд? Из планет? Нет. Они состоят из интеллектуальных, одушевленных существ. Из их мыслей, их поступков, их коллективной энергии. — Он ткнул грязным пальцем в грудь Сергею. — Каждый из вас — крошечная клеточка в теле своего мира. И когда мир начинает болеть, гнить изнутри от жадности, злобы, равнодушия... его квантовая связность падает. Он тяжелеет. И начинает сползать сюда.
— Но мы же не чувствовали никакого «сползания»! — не сдавался Сергей. — Мы летели на корабле! Мы просто... заблудились!
— Заблудились? — Старик язвительно хмыкнул. — Ты уверен? Ты уверен, что твой мир, откуда ты родом, абсолютно здоров? Что в нем нет того же страха, той же жажды наживы, того же равнодушия, что и здесь, просто прикрытых тонким слоем цивилизации? — Он посмотрел на Сергея взглядом, полным старческой мудрости и усталости. — Корабль... «заблудился»... потому что его курс был предопределен. Ты просто не видел карты. Ты — частичка системы, которая уже давно, может, столетиями, дрейфует сюда. Ты и твой мир связаны неразрывно. Ты — его порождение. И его участь.
Он помолчал, давая им осознать это.
— А те, кто родился уже здесь... — Старик махнул рукой в сторону толпы. — Они просто продолжают нести в себе ту же самую болезнь. Они — потомки тех, кого сбросили сюда первыми. Они наследуют не гены, а частоту. Частоту «Геенны». И усиливают ее своим существованием, своей борьбой за выживание, своей ненавистью друг к другу. Это самоподдерживающаяся система. Вечный двигатель, я же говорил.
Виктория побледнела. Теория обретала жуткую, неопровержимую логику.
— Но мы... мы же смогли сюда прилететь... — слабо попыталась она возразить.
— Смогли, — кивнул Старик. — Потому что ваш личный резонанс, ваша «частота» — будь то отчаяние, жадность или просто слепая жажда открытий — совпала с частотой этого места. Дверь открывается только изнутри. Вас не затянуло силой. Вы вошли в резонанс и призвали себя сами. Все здесь, за очень редким исключением, — добровольные пленники. Просто не все знают об этом.
Его тело содрогнулось от надрывного кашля.
— Я был когда-то навигатором, — прошептал он, когда приступ прошел. — Летал на дальние рубежи. Видел многое. Но такого… такого я не видел никогда. Попал сюда после мятежа на корабле. И остался. Потому что отсюда нет выхода. Только вниз. Всегда только вниз.
Он поднялся, его кости скрипели.
Сергей остановил его.
— Старик, скажи, а кто все эти гуманоиды, что также работают вместе с людьми?
Собираясь уйти, он окинул взглядом толпу, и в его потухших глазах мелькнула искра былых знаний — словно заработал вдруг заброшенный терминал.
— Гуманоиды? — хрипло усмехнулся он. — Слишком широкое понятие, мальчик. Для галактического классификатора разница между нами и ими — как между амебой и слоном. Вот смотри.
Он указал пальцем на высоких тощих существ с серой, мелкопористой кожей и длинными, четырьмя суставчатыми пальцами. — Видишь вон тех, что похожи на высохшие лишайники? Это эриданийцы с планеты Эпсилон Эридана b. Кремниево-органическая жизнь. Их биоцикл основан на медленном метаболизме кремнеземов. Цивилизация достигла когерентного пси-поля, но пала из-за экзистенциального кризиса — отказа от физического тела, которое сочли «бренным». Тех, кто не смог отказаться, объявили браком и вышвырнули. Здесь они медленно растворяются от избытка влаги и углеродной грязи.
Потом кивнул на приземистых, коренастых существ с мощными надбровными дугами и кожей, напоминающей базальт. — А эти — аркториане с Глизе 581g. Планета с гравитацией в 1.8 земной. Агрессия как базовая форма социальной коммуникации. Их технологический рывок был основан на принципе «выживает сильнейший образец». В итоге их мир пал жертвой бесконечной войны всех против всех.
— Сразу тут вспомнились строки Виктора Цоя:
«И мы могли бы вести войну
Против тех, кто против нас,
Так как те, кто против тех, кто против нас,
Не справляются с ними без нас…».
— Сюда попадают не побежденные, а те, кого система признала «неэффективными» — способными на жалость или сострадание. Слабаки, понимаешь ли.
Его взгляд скользнул по фигуре с перепончатыми конечностями и большими, не моргающими глазами. — Гидры из системы TRAPPIST-1e.
Водные обитатели. Их мир — сплошной океан. Они добились симбиоза с планетарным разумом, но их солнце начало остывать. Океан замерзал. Они впали в генетический хаос, пытаясь создать расу, способную выжить на льду. Вот эти... неудачные эксперименты. Побочные продукты биоинженерии, которых сбросили в отстойник, как шлак.
Старик тяжело вздохнул. — А есть и те, кого и расами-то не назовешь. Сбои телепортации, неудачные попытки сингулярного скачка, кибернетические сознания, сошедшие с ума в подпространстве... «Геенна» — это не тюрьма, мальчик. Это лаборатория естественного отбора наоборот. Место, где собирают все неудачные эволюционные ветви, все цивилизации, которые выбрали не ту доминанту развития. И всем им здесь предъявляют один-единственный спрос — работай. А кем ты был — гением, монстром или божеством — никого не касается. Забудь. Ты теперь — биомасса с квотой на выработку.
Он повернулся и собирался уйти прочь, оставив Сергея и Викторию с новым, куда более жутким пониманием. Они смотрели на этих «гуманоидов» и видели не просто чужих. Они видели научные катастрофы, трагедии целых эволюционных путей, закончившиеся здесь, в этой вселенской помойке неудачников.
Сергей медленно перевел взгляд с причудливых существ на фигуры в робах надсмотрщиков, снующих по мосткам с электрошокерами и щелкающими датчиками. В их движениях была не просто жестокость, а какая-то безликая, механическая эффективность. И в их глазах — ровно ничего. Ни злобы, ни усталости, ни даже удовольствия от власти. Пустота.
— Старик, — остановил его Сергей, — а они кто? Надсмотрщики. Они... Они не похожи на людей. И не похожи на них, — он кивнул на инопланетян.
Старик фыркнул, вытирая грязной рукой пот со лба. В его глазах вспыхнула старая, едкая усмешка.
— Думал, тут только наука да эволюция? Ан нет, сынок. Наука — это просто инструмент. А вот те, кто этим инструментом заправляет... — Он понизил голос до хриплого шепота, полного презрения. — Ты их правильно учуял. Они и не люди. Хотя, может кто-то из них и был когда-то человеком. А теперь они — черти. Самые что ни на есть обыкновенные. Только не из сказок с рогами и свиными пятачками, а похожие на людей. Плотные.
Сергей и Виктория невольно переглянулись. Это прозвучало слишком абсурдно, чтобы быть правдой, и в то же время — слишком органично для этого места.
— Черти? — недоверчиво переспросила Виктория. — Как... бесы?
— Бесы, демоны, падшие духи — называй как хочешь, суть одна, — буркнул Старик. — Их работа — стравливать, мутить, искушать, разжигать «жажду» в любом её виде. Там, наверху, в «средних мирах», они действуют тоньше — шепчут на ухо, подбрасывают дурные мысли. А здесь, в этой клоаке, где все низменное уже вывернуто наизнанку, им и маскироваться не надо. Их материализовали, дали в руки оружие и поставили надзирать за тем адом, который они же веками и помогали создавать. Идеальная работа для садиста, правда? Кормят их нашей болью. Нашим страхом. Нашей ненавистью друг к другу. Это для них — чистейшая энергия. А мы, — он горько усмехнулся, — мы всего лишь дойный скот на этой ферме. Батарейки. И не вздумай их жалеть, — Старик мотнул головой в сторону надсмотрщика, безразлично бьющего электрошокером упавшего эриданийца. — Они свою природу не меняли. Просто здесь им разрешили не скрывать её.
Он замолчал, дав им переварить это новое, леденящее откровение. Картина мироздания окончательно сложилась в единое, чудовищное целое. «Геенна» была не просто тюрьмой или заводом. Она была духовной скотобойней, управляемой теми, кто столетиями оттачивал свое мастерство на падшей человеческой душе. И самое ужасное было то, что в этом безумии была своя, железная и неумолимая логика.
Сергей, все еще находясь под впечатлением от этого мрачного прогноза, не отпускал его.
— Постой, — Сергей схватил Старика за рукав. — Ты говорил, мы здесь, чтобы «кормить хаос». Эта руда... которая здесь добывается, обычный уголь для каких-то древних паровозов или для мангалов, чтобы шашлык жарить? Или что-то другое?
Старик обернулся, и в его потухших глазах мелькнула искра едкой иронии, смешанной с горькой ученостью загубленного инженера.
— Уголь? Паровозы? Мангалы? — он хрипло рассмеялся, и звук был похож на скрежет шестеренок. — Нет, мальчик. Ты в сердце самой передовой и самой безумной перерабатывающей фабрики во всем известном мультиверсуме. Здесь не жгут. Здесь диссоциируют и ресинтезируют материю.
Он прищурился, глядя на Сергея, оценивая, поймет ли он.
— Видишь эти трубы? — он мотнул головой в сторону гигантских колонн, уходящих вверх, в темноту. — Это не дымоходы. Это магистрали сверхкритического флюида. Туда под колоссальным давлением закачивают угольную пыль, смешанную с катализатором на основе платиноидов. Температура — выше точки синтеза. Вещество переходит в состояние, где нет различия между жидкостью и газом. И там оно распадается на синтез-газ — монооксид углерода и водород. Основа для всего. Из него делают и топливо, и полимеры, и эту самую... питательную суспензию, которую мы здесь едим. — Он брезгливо сморщился.
Виктория, до этого молчавшая, внезапно подняла голову, ее научный ум проснулся.
— Но КПД... даже сверхкритический флюид не даст стопроцентного выхода... Куда деваются отходы? Твердые отходы?
Старик мрачно ухмыльнулся.
— Умная девочка. «Отходов» нет. Есть побочные продукты. Углеродный остаток идет не на растопку. Его превращают в углеродные нанотрубки в CVD-реакторах (химическое парофазное осаждение). Ими армируют бетон, из них ткут броню. Даже шлак — не шлак, а микросферы с заданной пористостью — идет на фильтры для рекуперации воды и воздуха. Здесь все идет в дело. Цикл замкнут. Абсолютно.
Он помолчал, давая им осознать чудовищный масштаб этой индустрии.
— Но это — цветочки. — Его голос стал тише и мрачнее. — Есть шахты глубже. Специальные. Туда новичей не посылают. Только приговоренных. — Он наклонился ближе, и от него пахло озоном и старым страхом. — Там добывают когнериум. Не руда, а аномальная материя с отрицательной энергией связи. При правильном катализе она аннигилирует с выделением энергии по формуле E=mc² с КПД под 95%. Один кристалл — и целый сектор «Геенны» живет месяц. Но тронь его не так — и получишь фазовый переход в ничто. Шахту, людей, оборудование — просто стирает из реальности.
Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— А еще есть... — Старик почти зашептал, — нейронная руда. Квантовые кристаллы, способные хранить и передавать не электричество, а информационные паттерны. Контакт с ней без нейростатического шлема... это не просто безумие. Это перезапись твоего сознания чужими воспоминаниями, обрывками мыслей тех, кто копал до тебя. Люди сливаются с породой, становятся частью шахты, вечными живыми процессорами в этой адской машине.
Он выпрямился, и в его глазах была бездонная усталость.
— А есть и такие пласты, где добывают нечто, что питается не теплом, а энтропией сознания. Витанит. Он инертен, пока рядом нет агонии. Страх, боль, отчаяние... они катализируют в нем реакцию, которую никак не воспроизвести иначе. Это не метафора. Это — технологический процесс. Наши муки — это не побочный эффект, дитя мое. Это — топливо высших сортов. Самая ценная валюта Тартара. И все это... — он широко раскинул руки, охватывая весь грохочущий ад вокруг, — все это идет наверх. Чтобы их средние миры сияли, чтобы их корабли рвали ткань пространства, чтобы их элита жила вечно. Мы здесь — биохимические реакторы, вырабатывающие для них энергию из собственной плоти и души. Понял теперь? Ты — не раб. Ты — живой катализатор. Ты — ходовая часть вечного двигателя, заправленного страданием.
Они сидели молча, осознавая, что оказались не просто в тюрьме. Они оказались внутри чудовищного, безупречно отлаженного механизма, где законы физики и химии были поставлены на службу абсолютному злу, а их собственные души были всего лишь одним из компонентов в рецепте чужого благополучия.
Сергей первый нарушил тягостное молчание. Он смотрел не на Старика, а на свои руки, испачканные в пыли и мазуте, но его вопрос был обращен к нему.
— Откуда ты всё это знаешь? — его голос был хриплым от усталости, но в нём звучала не просто просьба, а потребность понять. — Такие вещи... квантовые колебания, переработка материи... Это не уровень обычного зека или даже надзирателя. Ты говоришь, как... инженер. Учёный.
Старик горько усмехнулся, и его усмешка перешла в короткий, сухой кашель.
— Потому что я им и был, мальчик. Ещё до того, как стал тем, кем стал. — Он вытер губы тыльной стороной ладони. — До того, как взял в руки штурвал и стал бороздить эту проклятую пустоту, я проектировал реакторы. Не такие примитивные, как здешние. Настоящие, термоядерные сердца, способные гореть тысячу лет. Я был блестящим инженером-энергетиком. Мои расчёты лежали в основе новых моделей кораблей.
Он замолчал, глядя в потолок, словно сквозь ржавую броню он мог разглядеть звёзды, которые когда-то помогал покорять.
— А потом я понял, куда идёт большая часть энергии, что вырабатывали мои детища. Не на свет и тепло для новых колоний. А на оружие. На подавление. На создание таких вот мест... — он мотнул головой, охватывая весь ад «Геенны». — Я попытался протестовать. Поднять мятеж на корабле, где служил навигатором. Глупо, конечно. Меня схватили, судили и... выбросили в эту самую помойку, которую я, по сути, помогал кормить. — Он посмотрел на Сергея, и в его глазах была бездонная усталость не от физического труда, а от осознания собственной вины. — Вот и вся цена моих знаний. Я знаю, как работает этот ад, потому что когда-то своими руками закладывал кирпичики в его фундамент. И мое наказание — видеть это каждый день. Понимать это. И знать, что я ничего не могу с этим поделать.
Теперь его знания обретали новый, страшный смысл. Он был не просто наблюдателем. Он был соучастником, который расплачивался вечным заключением в творении своего греха. Это объясняло его желание помочь Сергею и Виктории — возможно, в этом был его последний шанс на искупление.
— Отдохнули? Тогда совет на первое время. Держитесь вместе. Не доверяйте никому. И самое главное — не погашайте в себе надежду. Она здесь — самый ценный эликсир для поддержания жизни. Тот, кто теряет надежду, вскоре умирает от безысходности. Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился.
— И еще. Если у вас есть что-то ценное… что-то, что еще не съела эта «жажда»… прячьте это. Глубже. Иначе это найдут. И съедят вместе с вами.
Старик растворился в тени, оставив их наедине с оглушительным грохотом «Ямы» и новой, невыносимой тяжестью на душе. Они сидели молча, осознавая, что оказались не просто в тюрьме. Они оказались на дне мироздания.
Глава 4. Первый план
Дни слились в одно мучительную и тягучую, серую массу. Каждый день был похож на предыдущий: оглушительный грохот «Ямы», едкая пыль, скудная пайка суспензии и тяжелый, беспробудный сон в переполненной норе, которую они называли бараком. Но Сергей и Виктория менялись. Грязь въелась в кожу, мышцы стали твердыми и упругими, а в глазах появилась та же отрешенная усталость, что и у остальных обитателей «Геенны». Но в отличие от других, в их взгляде тлела искра. Искра надежды, которую они тщательно скрывали, помня совет Старика.
Их шанс намекнул на себя вечером, когда они, изможденные, возвращались со смены. Старик, казалось, случайно оказался рядом, шагая в том же потоке людей.
— Ноги ноют? Спина отваливается? — пробормотал он, не глядя на них, будто размышляя вслух. — А ведь есть те, кто ушел отсюда. Не в утиль. А совсем.
Сергей насторожился, но не подал вида.
— Сказки для новичков, — буркнул он, подражая местному говору.
— Да? — Старик хрипло усмехнулся. — А я вот знаю один. Один старый, забытый ход. «Ось», что ведет сквозь самое нутро этой железной махины. Говорят, он еще со времен Первых, кто построил эту помойку.
Виктория, шедшая с другой стороны, чуть замедлила шаг.
— И куда же ведет этот ход? Ничто не может уйти из «Геенны». Ты сам говорил.
— Не уйти. Упасть глубже, — поправил старик. — Есть тут место, куда даже самые отпетые головорезы совать нос не спешат. «Тартар» называется. Не путай с Ямой. Это… другое. Там, в самой глубине, стоит древняя машина — «Осевой переходник». Ключ. Дверь между… ну, между всем, что было до этого ада и после.
Они свернули в менее людный тоннель, и старик понизил голос до едва слышного шепота.
— Но дорога к нему лежит через Огненное озеро. Не ищи его на картах — его нет. Это не озеро, а разлом в самой реальности, плазма реактора, смешанная с чем-то еще, похуже. И стерегут его не только охранники. Говорят, там… вещи. Древние. Те, кого сбросили сюда первыми. Падшие боги или безумные демоны — не знаю. Спят они. Но проходить надо тихо.
— И этот «переходник»… он работает? — не удержалась Виктория.
Старик покачал головой.
— Кто его знает. Древний он. Сломанный. Говорят, для запуска нужна какая-то деталь. Энергетическое ядро, кристалл... Но, если найдете и почините… может, и выскочите. — Он горько усмехнулся. — А может, и нет. Может, он просто швырнет вас в еще худшую дыру.
— Почему ты нам это рассказываешь? — резко спросил Сергей. — Почему сам не попробовал?
— Я стар, мальчик. И устал. У меня нет сил бороться с древними богами. А у вас… — он бросил на них оценивающий взгляд, — у вас есть огонь. И еще кое-что. Я вижу, как ты на меня смотришь. Как все замечаешь. Ты не простой. И она не простая. Вам есть за что бороться. Мне же… мне уже некуда спешить.
Он остановился, упираясь в глухую, заваленную мусором стену.
— Ладно, болтовней сыт не будешь. Совет на первый раз: чтобы добраться до Озера, нужно пройти мимо центрального командного пункта. Там все глаза и уши «Геенны» — датчики, сканеры, камеры. Ни одна мышь не проскочит.
— И как же пройти? — спросил Сергей.
— А вот это ваш вопрос, — старик хитро прищурился. — Может, вам повезет. Может, случится чудо, и все эти камеры
на пару минут ослепнут. Заглючат. — Он многозначительно посмотрел на Сергея, и тому показалось, что старый навигатор видит гораздо больше, чем показывает. — Такое иногда бывает. Никто не знает, почему. Случайность. А может, и нет.
С этими словами он повернулся и зашагал прочь, растворяясь в сумеречном свете тусклых ламп.
— Желаю удачи, птенцы. Если решитесь лететь на огонь.
Они остались одни в звенящей тишине бокового тоннеля. Гул станции доносился сюда приглушенно, как отдаленный гром.
— Он что, догадался про Пояс? — тихо, почти беззвучно выдохнула Виктория.
— Не знаю, — честно ответил Сергей. — Но он дал нам шанс. Самый безумный шанс на свете.
— Пройти через озеро из плазмы, мимо спящих богов, чтобы найти сломанную машину и починить ее деталью, которой у нас нет? — в голосе Виктории слышались и страх, и странное, щекочущее нервы возбуждение. — Это не план. Это самоубийство.
— Это единственный план, который у нас есть, — Сергей положил руку на пояс. Металл был прохладным и спокойным. — Он сказал про «ослепнут». Я… я чувствую, что могу это сделать. Ненадолго. Очень ненадолго. Как тогда, с пламенем у костра.
— И что, ты просто подойдешь и подумаешь об этом? — в ее голосе прозвучало сомнение.
— Примерно так, — он слабо улыбнулся. — Думаю, Пояс поймет. Он всегда понимает, что мне нужно для выживания. А это… именно тот случай.
Он посмотрел вглубь тоннеля, туда, где угадывался поворот в сторону центральных секторов.
— Сначала нужно разведать дорогу к этому командному пункту. Понять, где именно стоят их «глаза».
Виктория глубоко вздохнула, собираясь с духом, и кивнула. Страх в ее глазах отступил, уступив место привычному исследовательскому азарту.
— Хорошо. Давай попробуем. Начинаем с малого — с разведки. Потом… потом посмотрим на огненное озеро. И на спящих богов.
Они двинулись в сторону гула, две крошечных точки надежды в бескрайнем теле «Геенны», держа в уме образ древней машины и призрачный шанс на спасение, который мог оказаться самой изощренной ловушкой.
Часть 2: Паутина Торака
Глава 5. Цена сомнения
Зал Совета Старейшин Люмиферии, обычно наполненный мерцающим, умиротворенным светом фракталидов и размеренным гулом мыслей, сегодня напоминал поле битвы. Воздух был густым и тяжелым, будто заряженным надвигающейся грозой. Мерцающие стены, обычно переливающиеся мягкими голубыми и серебристыми тонами, теперь отливали тревожным багровым и ядовито-желтым — визуальное отражение раскола в собрании.
В центре зала, сохраняя невозмутимое спокойствие, стоял Новариан. Его древнее лицо было подобно маске, высеченной из светящегося кристалла, но в глубине бездонных глаз бушевали настоящие бури. Напротив него, выпрямившись во весь свой внушительный рост, стоял Торак. Его мундир хранителя безопасности был безупречен, а лицо, все еще несущее следы недавнего поражения, выражало ледяную, непоколебимую уверенность. Руки, обернутые в целебные биоповязки, были скрещены на груди.
— Я требую повторного слушания по делу пришельцев! — мысленный голос Торака прозвучал на весь зал, острый и режущий, как клинок. — Решение, принятое под влиянием… эмоционального всплеска, ставит под угрозу безопасность всей Люмиферии!
Один из старейшин, чья кожа переливалась нежными сиреневыми оттенками, мягко вмешался, обращаясь к Новариану.
— Отец, может быть, нам стоит выслушать хранителя? Его преданность нашему миру не вызывает сомнений.
— Его преданность своему посту и своим представлениям о безопасности затмевает саму суть произошедшего, — парировал Новариан, и его мысленный голос прозвучал тихо, но с невероятной весомостью, заставляя фракталиды на стенах пульсировать ровнее. — Верификатор не лжет. Он показал истинную суть их поступка. Они вернули нам жизнь.
— Они вернули нам проблему! — мысленный крик Торака был полон ярости.
А то, что они привезли капсулы… это всего лишь гениальная маскировка! Чтобы вызвать нашу симпатию, нашу жалость! И это сработало! — он с ненавистью посмотрел на Новариана.
В зале начался переполох. Мысли старейшин, обычно упорядоченные, теперь сталкивались и смешивались в хаотичный хор сомнений, страхов и обвинений.
— Возможно, Торак прав… Мы были слишком поспешны…
— Верификатор никогда не ошибался!
— Но если есть хотя бы доля вероятности… мы не можем рисковать!
— Они доставили Детей Ковчега!
— Молчание! — мысленный голос Новариана прозвучал как удар гонга, восстанавливая тишину. Он медленно обвел взглядом собравшихся. — Мы поддаемся страху. Тому самому страху, что ослепляет разум и ведет к пропасти. Мы видели их сердца. Мы чувствовали волю самой Планеты через них.
— Мы видели то, что они хотели нам показать! — не сдавался Торак. — И пока мы здесь спорим, угроза не дремлет. Я не могу обеспечить безопасность Люмиферии, пока среди нас есть те, кто сочувствует потенциальным диверсантам!
Это была уже не просьба, а ультиматум. И открытое объявление войны.
— Что ты подразумеваешь, хранитель? — холодно спросил Новариан.
— То, что мои люди начнут проверку. Тщательную проверку всех, кто имел контакт с пришельцами. Всех, кто поддерживал их. Кто сомневается в решении Совета. Чистота Люмиферии должна быть восстановлена!
С этими словами Торак резко развернулся и вышел из зала, оставив за собой гробовую тишину. Его сторонники молча последовали за ним. Оставшиеся старейшины смотрели на Новариана, и в их взглядах читался уже не просто страх, а настоящий ужас. Ужас перед расколом, перед надвигающимися репрессиями.
Новариан остался стоять один в центре зала. Мерцание стен окончательно погасло, погрузив его в глубокую, давящую тень. Он смотрел туда, где только что была проекция корабля.
Глава 6. Пробуждение памяти
Пока в Зале Совета бушевали страсти, в роще Кристальных Ветвей царила тихая, умиротворенная гармония. Солнечный свет, преломляясь в миллиардах идеальных граней, играл на земле радужными зайчиками, а воздух был напоен мелодичным, едва слышным перезвоном, который издавали ветви от малейшего дуновения ветерка. Здесь, среди этой неземной красоты, Юмия проводила все свое время с Детьми Ковчега.
Они быстро росли и менялись, их перламутровая кожа крепла, а в больших, бездонных глазах загорался огонек осознанного разума. Они еще не говорили, но общались друг с другом и с Юмией с помощью потока чистых эмоций, образов и ощущений — идеального, невербального языка, который она ловила и понимала всем существом.
В тот день они сидели в кругу, касаясь руками мощного, светящегося изнутри ствола Материнского Древа. Юмия делилась с ними воспоминаниями о Люмиферии, о пении ветра в каньонах, о том, как мерцают фракталиды в вечерних сумерках. Дети отвечали ей волнами тихой радости, любопытства и умиротворения.
И вдруг… что-то изменилось.
Видение пришло не от нее и не от Древа. Оно прорвалось из глубины коллективного сознания детей, резкое, обрывочное и чуждое. Юмия вздрогнула, едва не разорвав контакт.
Перед ее внутренним взором промелькнул образ не кристальных сводов, а низких, задымленных, ржавых потолков, прошитых паутиной толстых кабелей. Она услышала не перезвон ветвей, а оглушительный, монотонный гул механического оборудования и далекие, хриплые крики. Пахнуло не цветами, а гарью, и окисленным металлом.
Один из мальчиков, самый маленький и чувствительный, по имени Элиан, всхлипнул и отдернул руку от дерева. Его тонкие пальцы сжались в кулачки, а по его щеке скатилась серебристая слеза.
— Что это? — мысленно, с тревогой спросила Юмия, обращаясь ко всем сразу. — Что вы видите?
В ответ хлынул новый вал образов. Она увидела двух существ — не люмифериан. Их силуэты были смутными, но в них безошибочно угадывались Сергей и Виктория. Они стояли, сгорбившись, в толпе таких же изможденных фигур. Их лица были испачканы, а глаза… в глазах Сергея она увидела не знакомую ей ясность, а суровую, животную усталость. И боль. Ту самую боль, что исходила от видения.
— Нет… — прошептала Юмия вслух, разрывая контакт. Ее собственное сердце бешено заколотилось. — Этого не может быть. Они улетели домой. Они…
Она замолчала, внезапно ощутив на себе взгляды детей. Они смотрели на нее, и в их бездонных глазах читалось не детское любопытство, а глубокая печаль. Они видели ее боль. И тогда она почувствовала это. Не образ. Не звук. Нечто иное. Тончайшую, едва уловимую вибрацию, идущую не извне, а из самой ее сути. Из той части ее, что была навсегда изменена контактом с Биоматрицей во время Церемонии. Это был слабый, прерывистый, но абсолютно отчетливый сигнал. Сигнал бедствия. Сигнал тревоги.
Он был чужим и в то же время до боли знакомым. В нем чувствовалась та же энергетическая подпись, что и в Нейроинтеграторе Сергея, но искаженная, подавленная, едва живая. Как будто кто-то пытался крикнуть, но у него перехватывало горло.
Юмия замерла, вслушиваясь в этот безмолвный крик. Он был слабым, как шепот за стеной, но он был! Он приходил сквозь слои реальности, сквозь невообразимые расстояния, как крошечная, но не погасшая искра.
— Они живы, — выдохнула она, и ее голос прозвучал оглушительно громко в тишине рощи. — Они не улетели домой. Они… они там. В этом ужасном месте. Они в беде.
Элиан, все еще плача, подполз к ней и положил свою маленькую руку ей на колено. В его прикосновении была не только жалость, но и подтверждение. Он чувствовал это тоже. Все Дети чувствовали. Их пробужденная, ничем не ограниченная психика была настроена на частоту вселенной, и они уловили отголоски страданий тех, кто подарил им жизнь.
Юмия резко поднялась. Тихая печаль в ее глазах сменилась холодной, стальной решимостью. Она посмотрела на Детей, на этих хрупких и невероятно сильных существ, связанных с ней и друг с другом незримыми узами.
— Они не одни, — сказала она уже твердо, обращаясь к ним. — Мы знаем. И мы должны им помочь. Мы должны сказать остальным.
Она знала, что это будет нелегко. После заседания Совета, после речей Торака, к ней будут относиться с подозрением. Но теперь у нее было не просто чувство. У нее было доказательство. Доказательство, которое шло от самого сердца их возрожденной расы. Она повернулась и побежала прочь из рощи, ее светящиеся одежды развевались за ней как крылья. Она должна была найти Новариана. Она должна была сказать ему, что его друзья живы и что они в аду. И что Люмиферия в долгу перед ними.
Глава 7. Тень Оммниона
Найти Оммниона оказалось не так-то просто. Его не было в покоях Совета, не было и в светлых, оживленных залах обсерваторий. Юмии пришлось спуститься в самые низы Генетора, в заброшенные сектора, куда даже свет фракталидов, казалось, проникал с неохотой. Воздух здесь был спертым и холодным, а стены, лишенные энергии, напоминали простой, потрескавшийся камень.
Она нашла его в маленькой, круглой комнате, больше похожей на склеп. Помещение освещалось лишь слабым свечением собственной кожи Оммниона — сложные резные узоры на его лице и руках мерцали тусклым, почти угасшим светом, рассказывая в молчании истории о звездах, которые он больше не мог видеть. Он сидел на голом полу, погруженный в глубокую, неподвижную медитацию, но по напряженной спине и сжатым кулакам Юмия поняла — покоя там не было.
— Оммнион, — тихо позвала она, останавливаясь на пороге.
Старый шаман не шелохнулся. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он медленно повернул к ней голову. Его глаза, обычно полные тайной мудрости, были пусты и полны такой бездонной боли, что Юмия невольно отступила на шаг.
— Юмия, Дитя Рассвета, — его мысленный голос прозвучал тихо, как шелест увядших листьев. — Зачем ты пришла ко мне? Место тебе не здесь, среди теней и праха.
— Я пришла узнать, — сказала она твердо, делая шаг вперед. Светящиеся узоры на ее собственном теле заиграли ярче, озаряя мрак его комнаты.
— О том, что случилось с кораблем, на котором прилетели земляне.
Оммнион сжался еще сильнее, будто от физического удара.
— Правда… — его мысль горько исказилась. — Правда в том, что я стал орудием зла. Мои знания, моя связь с Осью… все было обращено во зло.
— Торак заставил вас? — настаивала Юмия.
— Заставил? — шаман горько усмехнулся. — Нет, дитя. Он… убедил. Он говорил о безопасности, о страхе, о угрозе для нашего возрождения. Он играл на моих самых темных опасениях. А я… я был слеп и глух. Я видел только угрозу, а не дар. Я позволил страху затмить истину.
Он поднял свои, испещренные резьбой руки и с ужасом смотрел на них.
— Этими руками… этими руками я не слагал гармонию. Я исказил путь. Я не просто изменил координаты в навигаторе. Я разорвал саму нить их судьбы. Я бросил их в «Геенну». В место, откуда нет возврата.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Теперь Юмия была уверена. Видения Детей Ковчега были правдой.
— Почему? — в ее мысленном голосе прозвучала не только боль, но и гнев. — Почему вы не сказали ничего на Совете?
— И что бы я сказал? — в его ответе звучала беспомощная ярость, направленная на себя. — Что я, верховный хранитель ритуалов, поддался панике и совершил величайшее предательство? Торак уже представил все свои «доказательства». Мое слово стало бы лишь признанием в собственном безумии. И он добил бы не только меня, но и последних сторонников Новариана. Иногда молчание — единственная защита, что остается.
Он тяжело поднялся и подошел к дальнему изгибу комнаты, где в нише лежал сверток из темной, грубой ткани. С благоговейной осторожностью он развернул его. Внутри лежал странный предмет — не фракталид, не кристалл, а нечто, словно сплетенное из сгустков чистой тени и застывшего звездного света. Он был холодным и отстраненным.
— Я не могу выступить открыто, — прошептал Оммнион, протягивая артефакт Юмии. — Моя роль в этой драме окончена. Но ты… ты можешь сделать то, что мне не под силу.
— Что это? — осторожно взяла артефакт Юмия. Он был невесомым и на ощупь казался одновременно и твердым, и несуществующим.
— Ключ. Очень древний. Он не создает связь, он… усиливает то, что уже есть. Ненадолго. На несколько мгновений. — Он посмотрел на нее с невероятной серьезностью. — Ты связана с ними. Через Биоматрицу. Через Сергея. Его артефакт и наша Биоматрица — две половинки одного целого. Связь между ними не прервалась, она лишь ослабла, как тончайшая нить. Этот ключ может сделать ее громче.
Юмия сжала артефакт в ладони, чувствуя его холодную, пульсирующую энергию.
— Я смогу… поговорить с ним?
— Нет. Не поговорить. Ты сможешь послать импульс. Четкий, ясный, как луч света в кромешной тьме. Один короткий сигнал. Надежды. Предупреждения. Или просто напоминание о том, что они не одни. Больше он не выдержит. И ты тоже. — Его голос стал суровым. — Это опасно. Ты откроешь себя. Не только ему. Если у «Геенны» есть свои «чувствительные»… они могут это уловить.
— Я должна попробовать, — без колебаний ответила Юмия. — Они рисковали всем ради нас. Теперь наш долг.
Оммнион медленно кивнул, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на просветление, на искупление.
— Тогда иди. Иди туда, где связь с Осью сильнее всего. В Рощу Кристальных Ветвей. Используй ключ. И помни — всего мгновение. Скажи ему все, что нужно, за одно мгновение.
Юмия крепко сжала в руке древний артефакт. Холод сменился легким, обнадеживающим теплом. Она кивнула старому шаману и вышла из его комнаты, оставив его в одиночестве с его тенями и муками совести. У нее теперь был не просто слух или видение. У нее был ключ. И план.
Глава 8. Первый контакт
План был безумным. Это понимали и Сергей, и Виктория, стоя в зловонной тени гигантского вентиляционного коллектора, который вел к сердцу энергоблока «Геенны». Именно там, по слухам, которые удалось собрать по крупицам, находились склады старого, списанного оборудования. И где-то среди ржавого хлама должна была пылиться та самая деталь — Квантово-резонансный катализатор (КРК), способный, по словам Старика, оживить древний «Осевой переходник».
— Говорили, что охрана меняется каждые шесть циклов, — шепотом проговорила Виктория, вжимаясь в холодную стену. Ее лицо было бледным и сосредоточенным. — Сейчас как раз смена. У нас есть не больше десяти минут, чтобы найти его и убраться.
— Десять минут в пасти зверя, — мрачно усмехнулся Сергей. Его взгляд скользнул по огромным, заляпанным мазутом турбинам, чей гул стоял в костях, и к узкой, едва освещенной лестнице, ведущей наверх, к зарешеченному проему склада. — Кажется, я уже начинаю скучать по «Яме».
Они ждали, затаив дыхание, пока два здоровенных охранника в рваной, но прочной амуниции, лениво перебрасываясь грубыми шутками, не скрылись за поворотом. Дорога была свободна.
— Пошли!
Они рванули вперед, стараясь, чтобы их шаги походили на обычный рабочий гул. Лестница зловеще скрипела под ногами. Сергей первым достиг решетки. Замок был старым и массивным.
— Держи, — он передал Виктории увесистую монтировку, припрятанную им еще неделю назад. — Я посмотрю, что внутри.
Пока Виктория с напряжением следила за коридором, Сергей вцепился пальцами в холодные прутья решетки и заглянул внутрь. Склад представлял собой настоящую свалку истории «Геенны». Горы непонятных агрегатов, исковерканных конструкций, разобранных генераторов. Внезапно Пояс на Сергее дрогнул, послав короткий, настороженный импульс. Не тепла, а скорее легкого электрического разряда. Предупреждение.
Сергей замер, инстинктивно зажимая рукой холодный металл на своем поясе.
— Стой, — тихо, но властно остановил он Викторию. — Он что-то почуял. Что-то близкое.
Они затаились в тени гигантского, закругленного корпуса сгоревшего генератора, вглядываясь в полумрак. Гул «Геенны» был здесь приглушеннее, но не менее давящим. Воздух вибрировал от скрытой мощи, исходящей от сотен тонн спящего металла.
— Что именно? — прошептала Виктория, ее глаза бегали по грудам хлама, выискивая малейшее движение.
— Не знаю, — честно ответил Сергей, прислушиваясь к своим ощущениям. — Но он… ведет. Держись ближе.
Импульсы Пояса были слабыми, прерывистыми, словно он пробивался сквозь мощные помехи, но они были. Сергей, доверившись интуиции, двинулся вперед, минуя груды исковерканного металла и оплетенные проводами проходы. Он шел, словно на поводке, чувствуя едва уловимое «натяжение», которое то ослабевало, то усиливалось, заставляя его поворачивать то вправо, то влево.
Они углубились в самый дальний угол ангара, куда, казалось, не ступала нога уже много лет. Здесь царил иной, более древний беспорядок. Пахло озоном и статикой.
— Кажется, мы на месте, — выдохнул Сергей, останавливаясь перед грудой ящиков с почти стершимися опознавательными знаками. Импульсы Пояса слились в ровное, настойчивое, чуть болезненное жжение.
Внезапно ритм пульсаций изменился. На фоне мощного, направленного сигнала от КРК, Пояс вдруг выдал короткую, но очень яркую и теплую волну. Она была другой — не зовущей вперед, а скорее... тоскующей. Знакомой.
Сергей непроизвольно свернул вправо, к груде разломанных пластиковых контейнеров и перемотанных проводами ящиков. Жжение в районе КРК ослабло, уступив место этому новому, настойчивому зову.
— Сергей? Куда ты? — тревожно прошептала Виктория. — Кристалл должен быть там!
— Подожди... — он поднял руку, прислушиваясь к ощущениям. — Здесь есть что-то еще. Что-то... мое.
Он наклонился и отодвинул обломок панели управления. Из-под него выглядывал угол рюкзака. Не местного, грубого производства, а старого, потертого, прочного рюкзака. Того самого, что он собирал в своей квартире перед поездкой на Эльбрус, кажется, целую вечность назад.
Сердце Сергея учащенно забилось. Он схватил лямку и вытащил рюкзак. Он был тяжелым. Расстегнув основные молнии, он заглянул внутрь.
Там, аккуратно упакованные в защитные чехлы, лежали его Nikon, объективы, вспышки. Все вещи, которые были для него не просто техникой, а частью его прежней жизни, его страстью, его способом видеть и сохранять красоту мира. Той жизни, где были тихие рассветы и закаты на реке, а не огненное озеро в преисподней.
— Боже... — выдохнул он, доставая камеру. Металл и пластик были холодными, но в его руках они казались живыми. — Они... они все здесь. И снимки! Надеюсь, они целы. Он судорожно вставил аккумулятор в слот фотоаппарата, переместил переключатель в положение ON, к сожалению, он был полностью разряжен. Все остальные аккумуляторы тоже.
— Ну ничего, сказал Сергей. — Дома проверю, целы ли снимки.
Виктория подошла ближе, и на ее лице отразилось сначала недоумение, а потом глубокая печаль.
— Твоя фототехника... Я и забыла. Ее же продали вместе с нашим кораблем. И она лежала здесь, на этом складе...
В этот момент Пояс на талии Сергея снова мягко запульсировал, и в его сознании мелькнул образ: не инструкция, а чувство. Теплая, горькая уверенность. Это не было случайностью. Пояс привел его сюда не только за кристаллом. Он почувствовал слабый, едва уловимый след собственной энергии, который остался на этих предметах за месяцы контакта с Сергеем. Пояс узнал их. И он показал хозяину, что часть его прошлого, его души, все еще здесь, среди хаоса и ржавчины.
Сергей сжал камеру в руке. Это была не просто вещь. Это было напоминание о том, кем он был, и ради чего он должен бороться. Не только ради выживания, но и ради права снова увидеть обычный рассвет и запечатлеть его.
Он бережно, с почти религиозным трепетом, положил камеру обратно в рюкзак и закинул его за спину, поверх грязной робы. Тяжесть на плечах была необременительной. Она была живительной.
— Спасибо, — тихо прошептал он, касаясь пальцами Пояса.
Затем он обернулся к Виктории. В его глазах горел уже не только азарт охоты, но и новая, старая решимость.
— Теперь за кристаллом. Пора домой.
— Кажется, мы на месте, — выдохнул Сергей, останавливаясь перед грудой ящиков с почти стершимися опознавательными знаками. Импульсы Пояса слились в ровное, настойчивое, чуть болезненное жжение.
Виктория, не теряя времени, принялась осматривать ящики. Большинство из них были пусты или набиты никому не нужным техническим мусором. Но один, самый маленький и неприметный, заваленный под грудой обрывков кабеля, был заперт на массивный механический замок, уже давно покрытый ржавчиной.
— Держи, — Сергей подал ей обломок арматуры.
Виктория с силой вставила лом в щель и налегла. Металл скрипел, сопротивлялся, но через мгновение замок с треском поддался. Крышка ящика отскочила.
Внутри, на мягкой, истлевшей от времени подкладке, лежал КРК.
Он был меньше, чем они ожидали — размером с кулак. Идеально ограненный, многогранный кристалл, казалось, был выточен из цельного куска черного обсидиана, но внутри него пульсировал и переливался холодный, фиолетово-синий свет. Он был молчалив, но от него исходила такая концентрация тихой, сдержанной мощи, что по коже побежали мурашки.
— Квантово-резонансный катализатор... — прошептала Виктория, завороженно глядя на находку. — Старик не соврал. Он настоящий.
В тот же миг Пояс на Сергее издал тихий, удовлетворенный щелчок и затих, его миссия на данный момент, была выполнена.
Сергей осторожно, почти с благоговением, протянул руку и взял кристалл. Он был на удивление теплым и вибрировал едва уловимо, словно живое сердце.
— Ну что, нашли свою иголку в стоге сена? — из темноты донесся хриплый голос Старика.
Они обернулись. Старик стоял поодаль, прислонившись к стене, и смотрел на них с усталой усмешкой.
— Теперь осталось самое сложное, — его улыбка мгновенно исчезла. — Вставить ее в нужную игольницу. И надеяться, что мы все не взлетим на воздух.
— Сергей, — голос Виктории прозвучал сдавленно. — Идут. Не те.
Он отпрянул от решетки. Из дальнего конца коридора доносились мерные, тяжелые шаги. Не два, а больше. И не разрозненные, а строевые. Это был не сменный патруль. Это была проверка.
— Вниз! Быстро! — прошипел он.
Но было уже поздно. Группа из четырех охранников во главе с надзирателем, вышла из-за угла. Надзиратель остановился, его маленькие, свиные глазки сразу же нашли их.
— А это что за шныри у склада? — его хриплый голос прозвучал как скрежет железа. — Работенка у вас, наверное, а вы тут гуляете?
— Мы… мы искали инструмент, — попыталась соврать Виктория, но ее чистый, не испорченный жаргоном голос выдавал ее с головой.
— Инструмент? — надзиратель медленно приблизился, и охранники разомкнули строй, беря их в полукольцо. — А я думаю, вы воровать пришли. Самых отпетых на склад и тянет. Обыскать их!
В этот момент, когда грубые руки схватили Сергея за плечи, прижимая его к липкой стене, а он почувствовал холодное прикосновение обыска, с ним случилось нечто.
Весь оглушительный гул «Геенны» — рев турбин, лязг металла, крики — внезапно исчез. Его сознание на миг провалилось в абсолютную, звенящую тишину. А потом его пронзило.
Это был не звук. Не голос. Это был взрыв. Взрыв чистого, незамутненного света и тепла в самом центре его мозга.
Он увидел их. Три солнца Люмиферии. Не на картинке, не в памяти, а так, будто стоял под ними прямо сейчас. Ослепительно-белое, испепеляющее и чистое. Теплое, золотисто-оранжевое, несущее жизнь. И таинственное, багрово-красное, хранящее древние секреты. Он почувствовал на коже их тепло, аромат кристальных цветов и свежесть ветра, чего-то абсолютно немыслимого в этой металлической могиле.
И вместе с этим образом в него ворвалось чувство. Мощное, всепоглощающее, не оставляющее места для сомнений. Чувство надежды. Не абстрактной, а направленной лично на него. Кто-то знал. Кто-то видел его здесь, в этом аду. И этот кто-то верил в него. Ждал его. Посылал ему свой свет, как маяк в кромешной тьме.
Видение длилось одно-единственное мгновение. Меньше, чем вздох. Но когда гул «Геенны» обрушился на него вновь, Сергей был уже другим человеком.
— Руки за спину! — рычал надзиратель, тыча ему в лицо своим оружием.
Но Сергей уже не видел его. Глубокий, животный страх, сжимавший его горло, исчез. Его глаза, полные отрешенности, внезапно встретились с глазами надзирателя, и в них не было ни страха, ни покорности. В них была холодная, непоколебимая уверенность.
Он медленно, очень медленно выпрямился, заставляя охранника, державшего его, невольно ослабить хватку.
— Мы искали инструмент, — повторил он слова Виктории, но теперь его голос звучал иначе. Низко, спокойно, с той самой гортанной интонацией местного жаргона, но с какой-то новой, железной силой. — Плазменный резак. Для породы. Вы знаете, какая там твердая порода на восьмом уровне. Обычной киркой не справиться.
Его спокойствие было настолько неестественным, так не вязалось с ситуацией, что надзиратель на мгновение опешил.
— Я… я тебе покажу породу! — зарычал он, пытаясь вернуть себе преимущество.
— Конечно, покажешь, — равнодушно бросил Сергей. — После смены. А сейчас у нас работа. Или ты хочешь объяснять начальству, почему из-за твоей самодеятельности сорвался план по добыче?
Он сделал шаг вперед, и охранники, сбитые с толку его внезапной трансформацией, расступились. Он взял за руку ошеломленную Викторию и повел ее прочь, оставив надзирателя в полном недоумении.
— Что… что только что было? — прошептала Виктория, когда они скрылись за углом.
Сергей остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.
— Они знают, — тихо сказал он. — Они знают, что мы здесь. И они ждут нас.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде горела уже не искра, а настоящее пламя.
— Мы выберемся отсюда, Виктория. Я обещаю тебе. Мы починим их машину. И мы вернемся домой.
Продолжение: Часть 3: Бегство по Оси в следующем файле!
Авторские права: © Copyright: Роман Буряков, 2025
Свидетельство о публикации №225101800050