Вечерний город тонул в рыжей дымке заката, и Алина стояла у окна, ощущая холодок стекла на лбу. В руке она сжимала мобильный, на экране которого застыло сообщение: «Задерживаюсь, совещание». Седьмой раз за месяц. Сердце сжалось в комок, холодным и тяжёлым предчувствием.
— Мам, а папа когда придёт? — сынишка Артёмка обнял её за ногу, задрав голову.
— Он же обещал помочь с кораблём!
— Скоро, солнышко, скоро, — её голос прозвучал неестественно бодро. Она поймала своё отражение в тёмном стекле — уставшие глаза, напряжённые складки у губ.
«Нет, надо остановить этот марафон догадок», — пронеслось в голове.
Она набрала номер мужа. Трубку взяли не сразу.
—Алло, Лина? — голос Максима звучал ровно, но где-то на фоне слышался приглушённый женский смех.
—Макс, ты где? Артём ждёт.
—Я же сказал, совещание. Заканчивается. Через час буду.
—А чей это смех? — вырвалось у Алины, прежде чем она успела подумать.
—По телевизору реклама, — он ответил слишком быстро.
— Всё, мне звонят на другой линии. Целую.
Щелчок. Тишина. И этот смех, который врезался в память, как заноза.
Он вернулся под утро, пахнущий чужими духами и дорогим коньяком. Алина не спала. Она сидела на кухне в темноте, и свет из холодильника, который он открыл, резко высветил его уставшее, отчуждённое лицо.
— Ты не спишь? — его удивление показалось ей наигранным.
—Не спится. Как совещание?
—Долгое. Устал как собака.
—А на ком были эти духи, Макс? — тихо спросила она.
— Тот сладкий, тяжёлый аромат. Не твой офисный «Босс».
Он замолчал, отведя взгляд. Этот взгляд, который она видела раньше, когда он в чём-то провинился — в разбитой вазе в детстве, в проваленной сессии в юности. Теперь — в разрушенной семье.
— Лина, не заводись, — он провёл рукой по лицу.
— Устал. Пойду спать.
—Нет. Скажи мне правду. Кто она?
Молчание затянулось, стало густым и удушающим. Он сел напротив, опустив голову на руки.
—Это… Катя. Из маркетинга. Молодая, весёлая. Это просто закрутилось… Я не хотел тебя ранить.
Слово «закрутилось» прозвучало так буднично, так подло. Будто речь шла не о любви, не о доверии, не о семи годах совместной жизни.
— А мы? — голос Алины дрогнул.
— А наш сын? Это мы тебе надоели? Старая, предсказуемая жена?
—Нет! Всё не так… — он попытался взять её руку, но она отдёрнула её, как от огня.
— Я запутался. Мне казалось, что всё у нас… устоялось, стало серым. А с ней… я снова чувствую себя живым.
— Живым? — она засмеялась, и смех вышел горьким и надтреснутым. — А когда ты вчера Артёму на плечах катался, ты был мёртвым?
Когда мы в прошлые выходные все вместе в парке гуляли, ели мороженое, ты был мёртвым? Это и есть твоя «жизнь»? Похмелье от чужого парфюма и враньё по телефону?
Она встала, подошла к окну. Начинался рассвет. Город просыпался, чистый и новый. А её мир только что рухнул.
— Уходи, Макс.
—Лина, подожди… Мы можем всё исправить!
—Нет, — она обернулась, и в её глазах он увидел не злость, а бесконечную усталость и пустоту. — Не можем.
Ты уже всё исправил. Ты сделал наш дом ложью. Ты сделал наши воспоминания — обманом. Я не могу смотреть на тебя и не видеть её. Не слышать тот смех в трубке. Уходи. Сегодня же.
Он постоял ещё несколько минут, что-то пытаясь сказать, но слова застревали в горле. Потом раздался звук захлопнувшейся входной двери.
Алина медленно подошла к комнате сына. Артёмка спал, обняв игрушечный кораблик.
На тумбочке лежала его рисунок: «Моя семья» — три палочных человечка, держащиеся за руки. Она взяла листок, и слёзы, наконец, хлынули безудержно — тихие, горькие, очищающие.
Она знала, что впереди — бессонные ночи, сложные разговоры с сыном, юридические бумаги и долгое-долгое залечивание ран.
Но впервые за многие месяцы тревоги и подозрений она чувствовала не боль предательства, а горькое, холодное спокойствие. Шаг за шагом.
День за днём.
Она должна была быть сильной. Ради маленького человека, который верил, что его кораблик когда-нибудь снова сможет отправиться в плавание с полным экипажем. Даже если этот экипаж теперь будет состоять только из двоих.