Усталость взяла своё. Даша, измученная переживаниями и ночными раздумьями, прилегла на кровать. Укутавшись в тёплое одеяло, она провалилась в бездну сна, где не было ни мыслей, ни тревог, ни забот.
Сколько она проспала, девушка не знала. Проснулась она от пронзительного крика дочери — такого требовательного и настойчивого, что кровь застыла в жилах. Что-то было не так. В доме царила странная, гнетущая тишина. Не было тех привычных звуков, что создавали уют: ни мягких шагов бабушки по поскрипывающим половицам, ни шуршания её платья, ни знакомого шипения чайника на плите. Только крик Анюты и монотонное тиканье часов.
Сердце Даши сжалось от холодного предчувствия. Ледяная игла страха пронзила грудь, заставив дыхание участиться. Руки начали дрожать, пальцы не слушались. В спешке она не могла попасть ногой в тапочек, пальцы скользили по мягкой ткани.
Девушка бросилась к коляске, схватила плачущую дочь на руки, начала укачивать, шептать ласковые слова, но тревога в душе только разрасталась, словно тёмная волна, готовая поглотить её целиком.
— Бабушка? — позвала она, выходя из комнаты с дочерью на руках. Её голос эхом отразился от стен пустого дома.
Ответа не было. Только тиканье старых часов на стене — звук, который всегда был частью домашнего уюта, теперь резал слух своей монотонностью, своей неумолимостью. Каждая секунда, отмеренная этим тиканьем, казалась вечностью, наполненной страхом и неизвестностью.
Даша огляделась, и её охватило ещё большее беспокойство. Всё выглядело так, будто бабушка просто исчезла, оставив дом в тишине и пустоте. В этой тишине крик Анюты звучал особенно пронзительно, словно взывая о помощи, словно чувствуя тревогу матери.
Девушка крепче прижала дочь к груди, пытаясь унять дрожь в руках. Но страх, холодный и липкий, уже проник в каждую клеточку её существа, заставляя сердце биться чаще, а мысли путаться в предположениях.
Даша, едва дыша от тревоги, на негнущихся ногах прошла в крошечную комнату бабушки. Это помещение она посещала редко — Нина Семёновна всегда строго оберегала своё личное пространство. «У каждой своя комната, — любила повторять она. — В этих стенах мы сами должны хозяйничать».
Сейчас дверь спальни была чуть приоткрыта, словно ожидая прихода внучки. Как будто приглашала её войти и увидеть то, что произошло. Даша замерла на пороге, её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Нина Семёновна лежала на своей кровати, укрытая старым лоскутным одеялом, которое сама когда-то шила долгими зимними вечерами. Бабушка лежала на спине, вытянув руки вдоль тела. Её лицо было неестественно бледным, но выражение оставалось удивительно спокойным. Глаза были закрыты, а на губах застыла та самая лёгкая улыбка, которой она так часто одаривала внучку. Со стороны могло показаться, что она просто крепко спит.
— Бабуль? — сипло, почти шёпотом позвала Даша, делая шаг вперёд. Её тело сковывал ледяной ужас, дрожь пробегала от кончиков пальцев до макушки. Анюта, словно почувствовав напряжение матери, внезапно затихла, уткнувшись личиком в её плечо.
Воздух сгустился, стало трудно дышать. Комната начала кружиться перед глазами, а в ушах зазвенело. Даша чувствовала, как ужас нарастает внутри, заполняя каждую клеточку её существа. Мозг уже всё понял, но сердце отказывалось принимать эту страшную правду.
Слёзы хлынули из глаз горячим потоком, размывая очертания комнаты. Её дрожащая рука, словно боясь нарушить покой бабушки, почти невесомо коснулась её руки. Кожа была холодной и безжизненной. Не слышно было того тихого, чуть свистящего дыхания, которое Даша знала с раннего детства. Не было и трепета закрытых век. Бабушка была неподвижна.
Всё внутри девушки оборвалось. Время, казалось, остановилось. Её бабушка, её опора, её хранительница — ушла, оставив после себя лишь воспоминания и тяжёлое бремя ответственности, которое теперь предстояло нести одной. Мир вокруг застыл, превратившись в ледяную глыбу, звуки растворились в звенящей тишине. Только биение собственного сердца отдавалось в ушах глухими ударами. Даша не могла издать ни звука — ни крика, ни рыдания. Страх уронить уснувшую Анюту сковывал движения, парализовая тело.
Девушка медленно опустилась на колени рядом с кроватью, прижимая к себе дочь. Её лицо уткнулось в край одеяла, всё ещё хранящего родной бабушкин запах — смесь травяного чая, мяты и пирогов. Этот аромат, который столько лет был символом безопасности и любви, теперь казался горьким напоминанием о потере.
Тяжёлый груз опустился на плечи Даши — тяжелее, чем тот, что она ощутила, принимая древний фолиант. Горло сдавило тугим, колючим комком, который раздирал изнутри. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, не в силах пробиться сквозь оцепенение.
«Она всё знала», — эта мысль пронзила сознание острой иглой. Вчерашний вечер, её долгий взгляд, странное спокойствие… Всё стало ясным теперь. Бабушка прощалась. Она знала, что уходит, и готовилась к этому.
Даша осознавала, что теперь осталась совсем одна. Больше не будет бабушкиной заботы, её мудрых советов, которые всегда помогали справиться с бедой. Не будет той безграничной любви, которая согревала её все эти годы. Человек, вырастивший её, подаривший жизнь её дочери — ушёл навсегда.
Маленькая Анюта на руках казалась такой беззащитной, такой хрупкой в этом внезапно ставшем огромным мире. А в соседней комнате на столе лежал молчаливый травник — последний подарок бабушки, напоминание о той ответственности, которую теперь предстояло нести.
Время потеряло свою власть над Дашей. Она не знала, сколько просидела на коленях у кровати, уткнувшись лицом в знакомое одеяло. Может быть, прошла всего минута, а может, целая вечность — время остановилось для неё, превратившись в вязкую, густую субстанцию.
Но реальность ворвалась в её оцепенение требовательным плачем Анюты. Малышка зашевелилась на руках, захныкала, напоминая о своих нуждах, о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Этот звук, словно резкий удар кнутом, вернул Дашу в жестокую действительность.
Тяжело, будто её тело налилось свинцом, девушка поднялась с колен. Каждая мышца протестовала, каждая косточка отзывалась болью, но она заставила себя двигаться. Преодолевая ломоту в теле, она отдёрнула ситцевую занавеску на окне.
За окном царило ясное утро. Солнце заливало двор тёплым светом, у кормушки дрались воробьи, соседи сновали по улице, занятые своими делами. Мир продолжал жить, не обращая внимания на её боль, на её потерю.
Даша медленно повернулась к кровати. Её взгляд скользнул по лицу бабушки, затем переместился на дочь, которая притихла у её груди, чувствуя напряжение матери. Потом она посмотрела на дверь, за которой лежала Книга — теперь только её Книга, её ответственность, её бремя.
«Теперь твоя очередь», — отчётливо, будто наяву, прозвучал в её ушах голос бабушки. Этот голос, такой родной и знакомый, теперь звучал как наказ, как последняя воля.
Из груди Даши вырвался надрывный вздох, полный боли и решимости. Она поправила Анюту на руке, собираясь с силами, и громко произнесла в пустоту дома:
— Ничего. Мы справимся.
Но слова прозвучали так пусто и хрупко, что затерялись в комнатах, словно сухие листья на ветру. И впервые за долгое время её собственный голос показался ей слабым, неуверенным и бесконечно одиноким. В этом голосе не было той уверенности, которой она пыталась придать своим словам. Только боль, только страх перед будущим.
Но она должна была быть сильной — ради Анюты, ради памяти бабушки, ради всего того, что теперь лежало на её плечах.