Он всегда приходил раньше меня. Даже зимой, когда маршрутки опаздывали и лестницы покрывались льдом, его куртка уже висела на крючке, а на плите что‑то тихо булькало. Я входила и автоматически говорила: «А что так мало соли?» Ему было двадцать девять, и он кивал: «В следующий раз добавлю».
Мы жили на съемной, где окно в кухне выходило прямо на подъезд. Я боялась, что соседи слышат, как мы спорим из‑за глупостей: из‑за торта к маминому дню рождения, из‑за того, что он снова принес белые тюльпаны, хотя я в stories отметила розовые. Я тогда уже считала, что stories — это язык намеков, который «нормальный мужчина» должен понимать без перевода.
Его зарплата была «непро смерть», как я любила говорить подругам: не бедность, но и не та картинка, где завтра Турция, послезавтра — проект с нуля. Он подрабатывал вечерами: курьером, репетитором по математике сыну соседки, делал мелкие макеты для кофейни на углу. Деньги складывал в банку с наклейкой «наш дом». Я к этой банке относилась как к декору.
Однажды он принес домой стул. Деревянный, из объявлений, с царапиной на спинке. «Смотри, прочный, подшкурим — будет как новый». Я посмотрела и сказала: «Зачем мусор тащить?» Он вздохнул, промолчал, а вечером, когда я ушла на маникюр, отшкурил спинку до гладкости. В ту ночь я не заметила разницы — постила фото бокала и писала «счастье любит тишину».
У нас был список «потом». Потом поедем к морю. Потом поменяем шторы. Потом заведем собаку. Список рос, а я все чаще говорила: «Ну когда уже нормально заживем?» Он кивал, и только руки его становились шершавее. «Кремом пользуйся», — советовала я, как будто знала о коже больше, чем о человеке рядом.
В марте я сцепилась с ним из‑за фотосессии у знакомого. «Зачем тебе эти фото в шерстяном свитере в апреле? Сними хоть пальто нормальное». Он замолчал, взял куртку и вышел на лестницу. Я слышала его шаги вниз и вдруг подумала, что внизу пахнет супом — тот самый, который «мало соленый». Остаток вечера я пересматривала ленту и случайно лайкнула старую фотографию бывшего.
Через неделю он пришел раньше, как всегда. Только вместо куртки на крючке висела записка: «Я буду у брата. Не переживай, ключи оставлю у Антона». Я конечно переживала — но не так, как нужно. Я написала ему длинное сообщение, где были слова «устала», «хочу нормальной жизни», «ты хороший, но». Он ответил: «Понял». И исчез.
Я держалась месяц. Работала, как всегда, смеялась на видео в обеденный перерыв, красила губы ярче обычного. Казалось, что стало легче — меньше «мало солено» и «зачем стул». Но в какой‑то вечер, стоя у окна нашей кухни, я заметила, что стул блестит. Он отшкурил и покрыл маслом так, что царапина стала как родинка — не портит, а делает своим. Я села и вдруг поняла: этот стул крепче моих требований.
Я звоню маме и слышу, как она спрашивает сквозь чай: «Ну и где же твой принц?» Я улыбаюсь: «Наверное, там, где принято приходить вовремя». Мама молчит. Она знает: он всегда приходил раньше меня.
Сейчас я переписываю свой список «потом». Оставляю в нем только две строки: «звонить первой», «говорить прямо». И рядом — маленькая наклейка «наш дом», без банки. Дом — это не стены и не фото в правильном свете. Это когда из‑за двери пахнет супом, а ты не торгуешься за соль.
Скажите честно: вы когда‑нибудь уходили от человека, который просто делал для вас тихие вещи — слишком тихо, чтобы вы заметили?